"Часовщик". Ф.Навин

В пятнадцать лет Макс был похож на бродячую собаку - вечно голодный, злой и готовый вцепиться в горло любому. В подвал на Подоле он попал не от хорошей жизни: убегая от старшаков, которым задолжал денег, он разбил сапогом окно полуподвальной часовой мастерской. Хозяин, грузный хмурый мужик по имени Григорий Иванович, поймал его за куртку уже на улице. Он не стал вызывать милицию или читать нотации. Просто встряхнул парня и глухо спросил: «Отрабатывать будешь или отцу счет выставить?». Макс зло сплюнул. Отца он не видел три года - мать говорила, что тот ушел в загранплавание и потерял документы. «Буду отрабатывать», - буркнул Макс.

Так началась его новая рутина. Каждый день после школы он спускался по крутым бетонным ступеням в подвал, где пахло машинным маслом и старым металлом. Сначала он просто мел полы и выносил мусор. Потом Григорий молча пододвинул ему табурет, высыпал в лоток горсть грязных шестеренок, дал пинцет и кивнул: «Сортируй». Они почти не разговаривали. Григорий оказался жестким мужиком с тяжелым артритом, из-за которого его собственные пальцы слушались всё хуже.

Макс злился на нудную работу, но постепенно возня с мелкими деталями начала вытягивать из него уличную агрессию. Оказалось, чтобы собрать механизм, нужна не сила, а холодная голова.

Перелом случился в ноябре. Григорий велел Максу найти в нижнем ящике стола запасную пружину. Перебирая хлам, парень наткнулся на советские часы «Ракета» с глубокой царапиной на стекле. Он узнал их мгновенно. Рядом лежала засаленная квитанция из ломбарда. В ней кривым, пьяным почерком отца значилась дата - ровно три года назад. Сумма была смешной - аккурат на две бутылки водки. Никакого загранплавания не было. Был местный опустившийся алкаш, который пропил даже собственные часы. Макс замер. В груди всё стянуло в тугой, болезненный узел. Он медленно взял с верстака тяжелый латунный молоточек, придвинул к себе первый попавшийся мертвый будильник и ударил. Еще раз. И еще. Он вдалбливал металл в стол с остервенением, пока пластик и шестеренки не брызнули во все стороны, а костяшки пальцев не сбились в кровь. Григорий Иванович, чинивший часы напротив, даже не вздрогнул. Он спокойно докрутил винт, отложил отвертку, достал из аптечки пузырек с йодом и с громким стуком поставил его на стол рядом с разбитым будильником. Затем взял сигареты и молча вышел курить под холодный киевский дождь. Никаких утешений. Никакой жалости, которая Максу была бы сейчас противна. С того дня что-то неуловимо изменилось. Они всё так же молчали, но это было другое молчание.

Когда ударили лютые морозы и в подвале стало нещадно тянуть по ногам, Григорий, не говоря ни слова, придвинул масляный обогреватель вплотную к табурету Макса. Парень ничего не ответил. Но на следующее утро он пришел на час раньше, взял тяжелый лом и до асфальта отколол весь лед с бетонных ступенек подвала, потому что вчера заметил, как старик, спускаясь, едва не сломал ногу. Спустя два года Макс пришел в мастерскую с аттестатом. - В политех поступаю. На инженера, - коротко сказал он. Григорий кивнул. Порылся в столе и протянул ему потертый кожаный чехол с набором профессиональных часовых отверток. - Руки держи твердо, - только и сказал мастер.

Прошло больше двадцати лет. Макс давно не был тем злым подростком с Подола. Теперь он был жестким, седеющим руководителем крупной строительной фирмы, который привык решать вопросы быстро и без эмоций. Однажды, проезжая по Подолу, он решил заглянуть в тот самый двор. Подвала больше не было — на его месте красовалась стеклянная дверь модного барбершопа. Внутри у Макса что-то екнуло. Через свои связи он поднял архивы и узнал, что мастерскую забрали за долги, а самого Григория Ивановича дальние родственники давно выписали из квартиры и сдали в государственное учреждение.

Коридоры дома престарелых на окраине Дарницы пахли вареной капустой и безнадегой. Макс в своем дорогом темном пальто смотрелся здесь как инопланетянин. Он толкнул обшарпанную дверь палаты номер восемь. Григорий Иванович сидел на узкой койке, уставившись в серую стену. Он сильно сдал. Руки, лежащие на коленях, мелко и непрерывно дрожали. Для мастера это был конец.

Макс не стал бросаться к нему на шею. Он подошел, смахнул с тумбочки какую-то больничную брошюру и положил на ее место кожаный футляр. Внутри на бархате лежал разобранный швейцарский хронограф. Следом на тумбочку легла старая, потертая часовая лупа. Старик медленно повернул голову. В его мутных глазах застыло равнодушие. - Пружина баланса сбоит, - ровным, сухим голосом сказал Макс, глядя старику прямо в глаза. - А в мастерских сейчас одни криворукие, отдавать страшно. Собирайтесь, Григорий Иваныч. В машине посмотрите, мне ехать надо. Григорий долго смотрел на рассыпанные по бархату детали. Его подбородок дрогнул. Затем он медленно, с усилием потянулся к лупе. Стоило пальцам коснуться знакомого пластикового ободка, как дрожь в руках начала утихать. Он привычно зажал лупу правым глазом, выпрямил спину и хрипло скомандовал: - Пальто подай.

Фил Навин