"Надежда"

Было это в ноябре. Помню, как сейчас - сидела я в медпункте, заполняла карточки. За окном дождь моросил, серый такой, нудный. Калитка скрипнула, и вошла ко мне Ольга Кравцова с дочкой своей, Машенькой. Девочке тогда годиков восемь было, худенькая, светленькая, коса до пояса. А глаза - серые, как то небо за окном. - Семёновна, - говорит Ольга, и голос у неё дрожит, как струна на ветру. - Посмотри Машу. Кашляет вторую неделю, слабость какая-то. Утром встать не может, в школу не пустила сегодня. Думала - простуда, малиной поила, а оно видишь как... Не помогает. Послушала я девочку, температуру померила. Вроде ничего страшного, но что-то меня кольнуло. Опытом, знаете, чувствуешь - не то всё. - Ольга, - говорю, - а на анализы бы вам съездить в район. Просто так, для спокойствия

. Она кивнула, взяла направление. Машенька молчала, только на мои часы старые смотрела - там кукушка выскакивала каждый час. Через неделю Ольга вернулась. Одна. Села на стул в медпункте и сидит, руки на коленях сложила.

А они у неё дрожат, как осиновый лист. - Семёновна, - говорит еле слышно, - у Машки лейкоз. Знаете, бывает так, что слова слышишь, а до сознания они не сразу доходят. Я смотрела на Ольгу, на её белое лицо, на губы, что тряслись, когда она говорила, и чувствовала, как холод по спине пополз. - Врачи сказали - нужна пересадка костного мозга. Искать донора. А я одна, муж пять лет как умер, родни никакой. Проверили меня - не подхожу. Маше говорили, что у неё малокровие просто, чтоб не пугать. Семёновна, что мне делать? Села я рядом с ней, обняла. А что скажешь? Слова все какие-то пустые, ненужные казались. Мы просто так сидели, молча. За окном дождь стучал по стеклу, ходики на стене тикали, а мир словно остановился. Машеньку положили в областную больницу. Ольга металась между селом и городом - тут огород, корова, а там дочка, умирающая.

Я видела, как она на глазах таяла, сохла, как осенний лист. Глаза провалились, руки тряслись. Приезжала она раз в неделю - то за справкой, то просто поплакать. - Донора не находят, - говорила она, комкая в пальцах мокрый платок. - В базе никого подходящего нет. Машка спрашивает, когда домой. А мне что ответить? Я заваривала ей душицу с мятой, садилась рядом. Молчали больше, чем говорили. Что тут скажешь? Я ведь фельдшер деревенский, не волшебница. Могу температуру сбить, перевязку сделать, укол поставить. А тут... тут я бессильна была. В декабре Машеньку отпустили домой на неделю. Ольга привезла её вечером. Я как увидела девочку - сердце оборвалось. Худющая, бледная, под глазами синяки. Косу остригли. Но глаза те же - серые, тихие. - Семёновна, - говорит Машенька, - а вы котёнка видели? У Петровых кошка окотилась, три котёночка. Один рыженький такой, с белым пятнышком на груди. - Видела, милая, - отвечаю. - Хорошенькие они. - Мама обещала, что когда я выздоровею, мы его возьмём. Я уж и имя придумала - Надежда. Красиво ведь? 

Ольга отвернулась к окну. Плечи у неё задрожали. Ох, и тяжело было смотреть на это всё, милые мои. Машенька ходила по деревне, заходила к соседям - прощалась, хоть сама того не понимала. Все знали уж, что с девочкой. Село небольшое, тайн не бывает. Бабы пекли ей пирожки, дядя Вася-пасечник мёду принёс, тётя Клава вязаную шапочку связала - мягкую, тёплую. А Машенька всё о котёнке говорила. Каждый день к Петровым бегала, на крылечке сидела, котят гладила. Рыженький к ней особенно тянулся - мурлыкал, лапками перебирал. Вечером, накануне отъезда обратно в больницу, пришла ко мне Ольга. Села, молчит. Я смотрю - что-то не так. - Семёновна, - говорит наконец, - я решила. Если Машка... если она не вернётся, я тоже не хочу оставаться. Смысла нет. Одна корова - соседям отдам, дом - пусть стоит. А я... я к ней пойду.

Знаете, дорогие мои, бывают моменты, когда понимаешь - сейчас всё решается. Либо человека удержишь, либо потеряешь навсегда. - Ольга, - говорю строго, - а кто котёнка кормить будет? Маша ведь имя придумала - Надежда. Ты что, бросишь Надежду? Она на меня посмотрела, будто не понимает. - Какого котёнка? - Того, рыженького. Ты же обещала, что как Машенька выздоровеет - возьмёте его. Или ты слово своё не держишь? Что-то дрогнуло у неё в глазах. - Но ведь она не... донора нет, Семёновна. - Ищут ещё. А ты давай, бери котёнка. Пусть он там живёт, место греет. Машеньке знать надо: раз Надежду её берегут, кормят - значит, и саму её домой ждут. Обязательно ждут. Нельзя дом пустым оставлять, Оля. 

На следующий день, перед самым отъездом, Ольга с Машенькой зашли ко мне попрощаться. Девочка прижимала к груди рыженький комочек. Котёнок пищал тоненько, но не вырывался. - Семёновна, смотрите! Мама разрешила! Надежда теперь дома меня ждать будет. Правда ведь, мам? - Правда, доченька. Я погладила котёнка по мягкой шёрстке, потрепала Машеньку по щеке. - Ты езжай спокойно, милая, лечись. А за Надеждой я пригляжу, обещаю. Уехали. А я стою у окна, смотрю им вслед и думаю: господи, за что детям такое? Ведь если есть ты где-то там, на небесах, неужто не видишь? Январь был долгий. Февраль ещё длиннее. Ольга звонила раз в неделю - донора нет, Машенька слабеет, врачи качают головами. А я по ночам не спала, всё думала - неужели правда нет никого? Во всей стране, во всём мире? В марте случилось чудо. Нашли донора. Паренёк студент из Кирова, девятнадцать лет всего. Подошёл идеально. Операция назначена на апрель. Ольга приехала в село на три дня - корову продать, дом закрыть, вещи собрать. Нужны были деньги - много денег. На лекарства дорогие, на реабилитацию, на проживание Ольге в чужом городе. Сумма для деревни неподъёмная. Село, знаете, как один человек, живёт. Кто сколько мог - несли. Тётя Клава пенсию свою отдала, дядя Миша от продажи поросят деньги принёс. Даже пьяница Колька, что по миру ходит, принёс смятую тысячу - нашёл где-то, говорит.

Я смотрела на них, на этих простых, часто грубых людей, и понимала: вот она, настоящая любовь. Не в словах, а в делах. Операция длилась восемь часов. Ольга звонила мне каждые полчаса, голос дрожал. - Семёновна, ещё не вышли. Боюсь. - Держись, Оленька. Держись. Когда всё закончилось, я услышала в трубке её рыдания. Сердце в пятки ушло. - Ольга! Что? Что случилось? - Семёновна... - всхлипывала она. - Семёновна, врач сказал... сказал, что всё прошло хорошо. Машенька справилась. Она живая, Семёновна! Я опустилась на стул. Руки тряслись так, что еле трубку удержала. А по лицу текли слёзы - сами, я и не заметила когда. Но радоваться было рано. Началось самое страшное - ожидание. Приживётся ли, не начнётся ли отторжение? Месяц Машенька лежала в реанимации. Ольга не отходила, спала на раскладушке в коридоре. Я звонила каждый день. Иногда Ольга брала трубку, иногда нет - значит, плохо было. В такие моменты я сидела в медпункте, смотрела в окно и думала: сколько же силы нужно матери, чтобы не сломаться? Сколько веры?

В конце мая позвонила Ольга. Голос уставший, но спокойный: - Семёновна, нас из бокса выписали! Я аж подпрыгнула: - Домой едете?! - Нет, - вздохнула она. - Врачи сказали, надо ещё всё лето тут пробыть, под присмотром, на дневном стационаре. Всё лето мы селом посылки им собирали. Кто ягоду, кто варенье, кто копеечку малую. Чтобы знали: их тут не забыли. Вернулись они только в сентябре, на самое Бабье лето. День стоял - золото с лазурью. Воздух прозрачный, паутинки летают, астрами пахнет и дымком. Автобус остановился у клуба, и вышла Ольга, а за ней - Машенька. Я не узнала её сразу. Пополнела, порозовела. На голове пушок светленький пробивался. Глаза блестели. - Семёновна! - крикнула она и кинулась ко мне. Я обняла её, прижала к себе. Ольга стояла рядом, плакала и улыбалась одновременно. - Семёновна, а Надежда как? Вы за ней присматривали? - Присматривала, милая. Она тебя ждёт. Мы пошли к ним домой. Калитку открыли - и тут из сеней выскочила рыжая кошка. Уже большая, пушистая. Увидела Машеньку и заорала благим матом. Она села на корточки, расплакалась, обняла её. - Надежда, Надеженька... Я же говорила, что вернусь! 

Вечером всё село сошлось у Кравцовых. Столы накрыли прямо во дворе, под старой яблоней. Тётя Клава пирогов напекла, дядя Вася мёду принёс, кто-то самогонку притащил. Сидели до темноты, говорили, смеялись. Машенька бегала между столами с кошкой на руках, показывала всем. А я сидела на лавочке, смотрела на эти лица - простые, добрые - и думала: вот она, жизнь настоящая. Где люди друг за друга горой стоят. Где чужого горя не бывает. Где имя котёнку дают не просто так, а потому что Надежда - это единственное, что у нас остаётся, когда всё остальное рушится.

Смотрю я сейчас на Машеньку - и не верится... Вытянулась, расцвела - настоящая русская красавица. Коса снова отросла, толстая, тяжелая, золотом на солнце отливает - ниже пояса уже! В девятый класс нынче пошла. Учится - на одни пятерки, гордость школы. Вот такая история, родные мои. Выходит, и правда: пока есть ради кого возвращаться, любая беда отступает. А вы как думаете? Правда ли, что наши меньшие братья - болезни на себя берут и от беды отводят? Бывало ли у вас такое?

Автор: Ваша Валентина Семёновна «Записки сельского фельдшера»