"Нужные люди"

— Вызывали, Юрий Иванович? — Марьяна улыбнулась, половчее перехватила папку, толстую, тяжелую, набитую важными бумагами.

— Да что ты всё «Юрий Иванович» да «Юрий Иванович»! — как будто обиделся сидящий за рабочим столом мужчина. Перед ним лежат сигнальные экземпляры журналов, две книги с яркими обложками, «новогодние», планируют издать большим тиражом. — Устал я что–то… Папки положи, Марьяш, чего ты в них вцепилась! Давай в отпуск, а?

Марьяна улыбнулась, подошла к мужу, положила документы на красивую резную столешницу, кошкой пролезла под Юркиной рукой, уселась на подлокотник кресла, кивнула, обняла за шею.

В этом кабинете всегда было уютно и как–то достойно. Да, именно достойно — красиво, надежно, обстоятельно. Особенно стол. Его делали на заказ.

И стол, и сам Марьянин муж выглядели увесистыми, монолитными, добротно сколоченными, только стол — мастерами–краснодеревщиками, а Юрик — жизнью. Многое в ней, этой жизни, было, как сядет вспоминать, так на весь вечер хватит.

…Мать, Надежда, привезла его в Ярославль из деревни, думая, что быстро встанет здесь на ноги, осядет, начнет новую жизнь. Но быстро не получилось. Без образования, всего–то восемь классов, Надя долго не могла устроиться на работу, мыла в подъездах полы, махала метлой во дворах. Жила там же, в дворницкой. Юрка ждал её у окошка или выходил на подмогу.

Прохожие, глядя, как он неловко орудует тяжеленной лопатой или шкрябает по асфальту метлой с длиннющим черенком, умиленно кивали мальчонке: «Маме помогаешь?»

А Юра только смотрел на них снизу вверх, даже не улыбался.

— Что ж он у тебя такой угрюмый? — удивлялась Надина напарница, двадцатидевятилетняя болтливая Зинка. Зине всегда было весело, нарочито радостно и разгульно. Работала она, как шутки шутила, точно рьяно доказывала всем и себе, что пустяковая её жизнь, и Зинка сама пустяк, букашка, так от чего же букашке и не покривляться?! Надя понимала: у Зинки что–то стряслось, но она хорохорится, гонит беду прочь. По ночам Зина иногда стонет, зовет кого–то, что–то просит…

Надежда даже иногда жалела Зинаиду, пыталась ей помочь, утешить, но та только отмахивалась, вскидывала свою рыжую кудрявую челку и, уперев руки в боки, упрямо, немного театрально твердила: «Себе помогите, тетя Надя! Ни кола, ни двора, ни мужа! А ребятенок на руках, да ещё убогий. Себе и помогайте! А мне… — тут Зинка обычно плюхалась на табуретку, опрокидывала лицо на руки. — Мну уже никто не способен помочь. Кончено всё!»

Что кончено, Надя не знала, напарница молчала, как партизанка, поэтому оставалось только кивать и пожимать плечами.

Зина жила тут же, в дворницкой каморке. И странное дело, простая и грубая с виду, она тем не менее, любила, чтобы вокруг были чистота и порядок, чтобы на окне горшок с цветком, а под ногами ни соринки, одевалась скромно, опрятно, причесывалась, следила, чтобы ботики были всегда чистыми.

Проснувшись и умывшись холодной водой, что текла из малюсенького крана в ржавую раковину, Зинаида растирала лицо полотенцем до красноты, хлопала себя по щекам, щипала их, тянула в разные стороны, подмигивая Юрке и говоря, что «это от морщин», причесывалась и принималась за уборку. Если погода на улице была хорошая и через окно каморки лились на пол ручейки солнца, то Зина расходилась не на шутку, мыла, протирала, скоблила, могла снять шторы и перестирать их, отправиться вытрясать половички или выгребала всё из шкафчика над плитой и ругалась, что «развели грязь». Могла вдруг затеять пирог, но продуктов на него, как всегда, не хватало, тогда она, взяв авоську и Юрку, шла в магазин.

Надя провожала их взглядом, не мешала.

Юре скучно сидеть одному, с ним никто из ребятишек не играет, потому что Юрка молчун, пусть хоть с тётей Зиной пройдется.

Надежда почему–то была уверена: Зинаида не сделает мальчику ничего плохого.

Сегодня Зина опять тащится с ним в магазин, оглядывает прилавок, морщится, качает головой, бурчит что–то про разносолы. Потом долго припирается с продавщицей Любочкой, чтоб та отвесила колбаски мальчонке, а деньги, если не хватит, Зинаида потом занесет.

Люба не соглашается, Юрка вздыхает. Он любит колбасу, но раз нет, так и нет.

— Вот видишь, ребенка до сердечных терзаний довела! — корит Зина. — Обмяк, похудел, одни глазенки остались. Да как тут заговоришь, правда, Юра?

Тот пожимает плечами.

И тогда Любаша сдается, отвешивает ему «Докторской», пять огромных, как считает мальчик, кругляшей.

— Ну вот и спасибо тебе, добрая женщина! — улыбается довольная Зинка, берет ещё муки, странного на вид масла, немного изюма. — На вот, сколько есть! — И кладет на прилавок скомканные бумажки и монетки.

Любовь Павловна считает, шевелит губами, кладет по одной денежке на дощатую, засыпанную сахарным песком доску, а Юра следит за ней глазами.

— Ну? Не хватает? — вальяжно поправив на шее платок и подмигнув мальчику, спрашивает Зина.

— А то! Чего ж ты мне тут… — строго вскидывается Любовь Павловна. — Точно не хватает! За колбасу–то! Ты мне дала трёшку и копейки. С тебя еще столько же!

Зина хмыкает, задумчиво подпирает подбородок кулачком, а Юрка вдруг начинает топать ногами, злится, пальцем указывая на Любашин фартук.

— Ты тоже заметил, Юрок? И я приметила, как наша добрая Любовь Павловна к себе в кармашек денежку припрятала. Нехорошо детей обкрадывать, тетенька! А ну вынимай, что украла! — переменившись в лице и став похожей на дружинника, что гоняет молодежь в парке, гаркнула Зина.

Люба послушно кладет перед собой деньги.

— То–то! — довольно улыбается Зинаида. — Ни копейки я вам не должна, Любушка. — Пойдем, Юрка! Нас ждут великие дела!

Юра побежал впереди, мечтая, как сейчас сядет на лавочку у подъезда и будет есть свою колбасу, а Зина — о том, что устроит сегодня праздник, пусть Надя тоже с ней посидит, даже, вон, пирог будет! Жалко, что нет красивой посуды, чашечек этих изящных, креманочек для варенья, блюдечек, с которых надобно непременно ложечкой кусочек торта отламывать. И смеяться, смеяться…

Зина даже поморщилась, как противно ей стало от такой картины, и решительно зашагала вперёд…

Надежда проводила её удивленным взглядом, кликнула Юру, но тот только махнул рукой, некогда мол!..

— Надя! Бросайте свою возню, идём пить чай! — наконец позвала Зинка дворничиху. — Юра, приведи мать и умойтесь! Юра, ну кто так ведет даму?! Надо же за руку, коленку приклони, вот так! — Зина в дверном проёме бухнулась на одно колено. — Да! Взял, кивнул, встал. Теперь веди. Надежда как–вас––там–по–батюшке! Извольте! Кушать подано!

Зинаида расшаркалась, потянула смеющуюся Надю внутрь.

Юра тоже улыбался, но молча, как–то затаённо, как будто неуверенно.

Расселись. Зина подала всем чай, разложила на тарелки дымящийся, чуть опадающий пирог. Нежная его мякоть была похожа на истертый желток, пахла ванилью и немного изюмом. Никто потом Юре такого пирога не пёк. Ни у кого не получалось…

Мальчик собрал пальчиком крошки, потом принялся за само угощение. От чая тоже валил пар, Зина любила «чиферить», в чашке плескался почти черный, как кофе, напиток, Надя немного морщилась, но послушно пила.

— У нас какой–то праздник? И колбаса… Зина, вы разбогатели? — осведомилась Надежда. — И вообще… Кто ты, Зин, а? Не работаешь, еле–еле метешь, зарплату тебе через раз дают, а деньги всегда есть. И в музыке понимаешь, не то, что я… А во сне… Во сне стихи наизусть рассказываешь.

— Я? Вранье! — отмахнулась Зинка. — Не было такого!

— Было. Вон, даже Юрка кивает!

— Да что твой Юрка понимает в стихах–то! Ты мне первая скажи, почему он у тебя не разговаривает? По губам всё читает, глухой что ли? Вроде нет! — Зина прищурилась, наклонила голову набок, вытянула вперед указательный палец с обгрызенным ногтем. — Чего–то вы, дамочка, темните!

— Я не дамочка! — почему–то обиделась Надя. — Нервное у него. И вообще, не хочу я об этом говорить.

— А всё же? И почему ты сюда приехала? К кому–то? Родня не приняла? — не отставала Зинаида. — Ты ж в городе, Надя! Тут врачи, тут, вон, какая наука! Может, Юру твоего к доктору сводить? Найдем!

— Кому мы нужны, Зина! К хорошим врачам не попадешь. Да и не помогут они. Нервное, я же говорю! Не приставай. Юра, ты хочешь ещё чай? — Надя вскочила, засуетилась, схватила Юркину чашку, плеснула случайно на пол. — Да, Господи! Юра, почему ты не допил?! Надо допивать!

— Чего ты на него кричишь–то? Сама свою жизнь наладить не можешь, вон, веник из рук не выпускаешь, мальчишка растет, как сорная трава, даже в сад его не отдала, а туда же! Орать мы все горазды! — Зина тоже вскочила, сжала кулаки, громко задышала, стала раздувать ноздри. — На ребенка крикнуть — раз плюнуть! Он маленький, ему и наподдать не грех, да? Не смей Юрка обижать, не смей!

— Ладно, хорошо. Сядь! — испуганно залепетала Надежда. — Юра, прости. Зина! Зина, ну что ты его тискаешь! Он нормальный мальчик, перестань его жалеть! Да отдай ты мне ребенка!

Они тянули Юрку каждая в свою сторону, мальчик, как кукла, болтался туда–сюда, потом заплакал.

— Всё? Довела? Юра, ешь колбасу, ешь! А ты, Надежда, пока всё мне ни расскажешь, больше пирога не получишь! — довольная Зина усадила мальчика на табуретку, приготовилась слушать.

— Мы жили в деревне, — выдавила из себя Надя. — У меня был муж, Юрин папа.

— Так, — кивнула Зинаида.

— Я тут тебе не спектакль рассказываю, так что не надо «такать»! — вспылила Надежда. — Его звали Иваном.

— Значит, Юра у нас Иванович. Юр, ты Иванович! И я Ивановна! Ха! Бывает же! — улыбнулась Зина. — И?

— Послал мне тебя Бог на погибель! — пробурчала Надя. — Ну слушай… Медведь его загрыз! Прямо у Юрки на глазах. Они в лес пошли, не на охоту, просто так, послушать, поглядеть. Юре три года было. Иван мой любил следы звериные изучать, потом всё зарисовывал, Юрке рассказывал. А в тот раз взял сына с собой. Зачем они пошли?! Зачем? Я не отпускала, было холодно, и снега много, но Ваня… Ваня сказал, что ничего, что Юра — мужчина, он всё преодолеет. Увел ребенка, я делами занялась, а дальше… — Надин голос стал глухим, она закашлялась, мальчик весь сжался, схватил Зину за руку, больно–больно сжал кожу на её запястье. — Юрка прибежал один. Видимо, Иван велел бежать, звать на помощь. Но он бежал слишком долго, плакал, кричал, как зверек, ничего не мог объяснить… У Ивана было ружье, я не знаю, почему он не выстрелил. У Юры же на глазах всё произошло… Я хоронить не могла, соседки всё сделали. А сын с тех пор молчит. Довольна? Узнала? — Надя отвернулась, заплакала. — Я думала, приедем в город, он забудет всё, здесь, вон, и трамваи, и автобусы, интересно! Думала, опять станет говорить. Не помогло. И я ничего здесь не могу, не умею, за скотиной только знала, как ходить, а в городе этом вашем…

Зина притихла, смотрела, как Надежда вытирает слезы кончиком платка, потом спросила:

— А считать откуда умеет? Он в магазине всегда деньги считает, я уже несколько раз замечала.

— У нас соседка пенсию разносила. Пока я на работе, Юрок с ней болтался, по всем избам. Ну и вот, научился. Все смеялись, говорили, счетовод растет. Вырос… И что теперь с ним… Что мне делать?..

Надя отчаянно сорвала с гвоздика полотенце, скомкала его. Зинка видела, как побелели костяшки на её пальцах, как выступили красные ниточки капилляров на шее. Беда… Зина никогда не знала таких бед, лютых, страшных, пахнущих безысходностью и почему–то дымом.

— Дымом пахнет… — шепотом сказала Зина. — Почему пахнет дымом?!

Женщины разом посмотрели в окно. Подвальное, утопленное в землю, оно позволяло рассмотреть только небольшую часть двора. Мимо окошка мелькали чьи–то ноги.

— Бежим! — схватила Зинаида Надю за руку. — Юра, ты тут побудь, постереги, понял?

Мальчик кивнул.

Протопав по ступенькам и выскочив на улицу, Надя и Зина повернули за угол дома, туда, куда уже бежали остальные. Старушки на скамейке у детской площадки причитали, мужчины, что были в этот час не на работе, хватали с пожарного щита инструменты.

— Что стряслось? Горит?! — Надя поймала за руку бегущего мимо человека. Тот строго на неё посмотрел.

— Голубятня. А там дети. Сами подожгли, окаянные! Вы дворник? Вода где? Шланги! Давайте, что же вы стоите? Вот бабы!..

— Так до туда не дотянутся… У нас же только двор поливать… — тихо ответила Надежда.

Мужчина выругался, оттолкнул Надину руку, метнул на Зинку свирепый взгляд и побежал прочь.

Деревянная голубятня, построенная много лет назад, почерневшая, была уже вся окутана дымом. Суетились вокруг люди, поливали стены водой из ведер, сталкивались, поскальзывались на мокрой траве, чертыхались.

Надя подняла голову вверх, приложила руку козырьком к глазам. Голуби белым кружевным платком испуганно метались высоко в небе, а из окошка постройки выглядывали две головенки, два мальчонки чуть постарше Юрки, они испуганно таращились на снующих туда–сюда людей.

Зина проследила за Надиным взглядом, а потом побежала, пригнулась и юркнула в низкую дверцу голубятни.

— Куда?! Зина, ты что! Зинка! — Надя кинулась следом, но её кто–то больно схватил за плечо, отбросил. Надя упала.

— А ну прочь! Нашлись героини! Полейте меня! Я говорю, полейте! — уже говорил кому–то другому тот самый мужчина, который обозвал Надю с Зиной бабами.

Его щедро облили водой. И он тоже скрылся в дымном проходе. А Зинка уже высовывалась сверху.

— Надежда! Не спуститься нам, давайте ловите! Мальчишки легкие, справитесь. А ну не реветь! Не реветь, я сказала! — шикнула она на ребят, закашлялась.

— Одеяла! Тащите скорее, у кого есть! — Люди забегали, растянули под окошком полотно, Зинка подсадила одного мальчишку, тот упирался, хватал её за шею, кричал, а потом, удивленно выпучив глаза, вдруг разжал руки, и Зина кинула его вниз. Секунда, и он уже на земле. Второй прыгнул сам, летел, раскинув руки и дрыгая в воздухе ногами.

Только мальчики оказались на земле, их тут же принялись ругать, что они устроили поджог, набезобразничали. Малышня ревела и мямлила что–то.

А Надя замерла, таращась наверх. Зины не видно. Как же она?! Горит всё, дым, а её нет!

— Зина! Зинок! Зинка! Да где ты там! — закричала Надя. Кто–то взял её за руку. Юрка. — Ты зачем здесь? Уходи! Домой иди, я сказала! А ну быстро! И…

Но сын не слушал, он во все глаза смотрел на пожар, а потом тоже закричал, невнятно, трубно. Надя и забыла, какой у него голос. Он звал Зину, свою тетю Зину, с которой сегодня покупали колбасу и пекли пирог, тетю Зину, которая, пока мать работала, рассказывала Юре сказки и учила рисовать лошадей. Зина очень хорошо рисовала, карандаш в её руках скользил по бумаге, оставляя легкие, тонкие, как волоски, линии, сначала они были просто путаницей, неразберихой, но потом, когда Зинаида просила мальчика отойти чуть подальше, он различал мощную шею, напряженные, широкие, круглые, как два кольца, ноздри, большие, темные глаза, гриву, мечущуюся от невидимого ветра.

— Это лошадка, Юра. Ну скажи, кто это? Ло–шад–ка! — говорила ему тетя Зина, а он только смотрел на её лицо.

Ещё Зина рассказывала ему про какие–то далекие моря, про страны, где люди катаются на слонах, про китов. Юре нравилось слушать про китов, они виделись ему огромными кораблями, чернильно–синими, ленивыми и очень добрыми. Он бы хотел с ними познакомиться…

— Зина! Зина! Зиииина! — Юрка кричал, топал ногами и плакал.

Приехали пожарные, развернули рукава, те надулись, выбрасывая наружу потоки воды.

— Юрочка, сынок! Ну что ты! Тетя Зина… Она… Господи… — Надя прижимала к себе мальчика, гладила его по голове, а он вырывался, так и норовил убежать к голубятне. И вот у него получилось, он увернулся от материнских рук, сделал пару шагов, но тут сзади его подхватила Зинка, мокрая насквозь, юбка липнет к ногам, а те, стройные, подтянутые, дрожат. Челка обгорела, лицо в саже, даже бровей, кажется, нет, а на губах улыбка, счастливая, детская.

— А ну стоять, постреленок! Здесь я! Ну вот, перед тобой. А что это ты там кричал, а? Повтори! Надь, чего он тут шумел?

— Зи–на. Моя Зина! — прошептал Юра и обнял её за шею.

— Отойдите! Развели нюни! Пожар — дело серьезное! — гаркнул на них опять тот же самый мужчина. — А вас, гражданка, надо показать врачам! Вон, руки обожгли!

Зина кивнула. Конечно! Конечно, она покажется врачам, непременно! Но это потом, а сейчас другое важно! Юра заговорил, их с Надеждой Юрка заговорил!..

Она несла его домой, хотя Надя всё просила отпустить, она целовала мальчишку в нос, щеки, пританцовывала и смеялась.

— Ну! По такому поводу надо закатить пир! — сообщила Зина, потом побледнела, осела на табуретку. — Юр, принеси мне водички, пожалуйста, — попросила она. — Надь, что–то в глазах темно…

Зинка закашлялась, ее стал бить нервный озноб.

— Ничего, сейчас пройдет! Пей, Зинок, ты просто переволновалась! Знамо ли дело — в огонь шарахаться! Ну посиди, посиди, я пока руки тебе помажу. Вот… Вот так…

Юрка тоже что–то лепетал рядом, гладил Зинаиду по голове. Она улыбалась, храбрилась, но было всё больнее. Юра заплакал.

— Ты что, малец?! Нашел из–за чего! — прошептала ему Зинка.

— Я боюсь, что ты, как папа… — ответил он, отвернулся.

— Нет, что ты! — покачала Зиночка головой. — Рано мне ещё, тебя ж надо как–то вырастить! А то мать всё работает, мы её ещё учиться отправим, будет у нас с дипломом! Много дел, Юра, много…

Зина уснула. И в этот раз она не стонала и не рассказывала стихов, просто спала, только улыбалась иногда.

Надежда сидела рядом, гладила по голове прильнувшего к ней Юру, смотрела на Зинино лицо.

«А ведь молодая она! Жить ещё и жить, учиться, радоваться, замуж выйти, деток рожать, а она, Зина, тут, как мышь в норе засела!» — подумалось Наде…

Потом она улыбнулась, радуясь за Юрку. Заговорил. И не город тут помог, слишком он большой, равнодушный. Люди помогли, Зина.

… Зина проснулась среди ночи, стала жадно пить воду.

— Чего ты, Зин? Больно? — подхватилась Надежда.

— В горле всё сухое, и дерёт, — прохрипела женщина. — И запах этот теперь постоянно, как будто в носу стоит.

Зинаида помолчала, глядя, как Надя, надев халат, села рядом, потом продолжила:

— У меня отец сидит, Надя. Куда меня возьмут?! Папа был ювелиром, воровал, хотел, чтобы у меня всё было… Всё было — повторила Зина. — Даже смешно! Ничего у меня теперь нет. Мама умерла, квартиру отобрали в счёт разворованного отцом добра. Я оказалась на улице. Друзья нос воротили, мол, дочка вора, значит и сама воровка… А я же ничего не знала! К папе приходили люди, он запирался с ними в комнате, шушукался. А я в куклы играла и рисовала. Я, Надюша, в художку думала поступать, даже в Москву ездила, в Третьяковскую галерею! Ты себе не представляешь, Надя, какая там красота! Так и хотелось всё это повторить, зарисовать, запомнить! У меня целые альбомы были. Всё выкинула. Зачем мне они, если проклятая я теперь! Учиться меня не приняли, сказали, не поступила. Я совсем тогда сникла… — Зина закашлялась, Надя налила ей ещё воды. — Дворы убирать — вот моё призвание. А ты, Надя, давай–ка дело хорошее найди, Юрку поднимай! Я, знаешь, там, в голубятне этой проклятой, думала, что задохнусь. Специально хотела, ну… А потом испугалась. И жить незачем, и п о м е р е т ь не могу. Меня тот мужчина вытолкал, не помню, как. Я, понимаешь, никому не нужна, да? Ну вот и думала, что задохнусь, и перестану быть.

Надя зажмурилась, потом широко распахнула глаза, вскочила, подошла к Зинке, осторожно обняла её, погладила по голове и поцеловала в пахнущую гарью макушку. Этот запах надолго запутался в волосах, затаился, притих, как будто специально, чтобы Зина помнила, как хотела «перестать быть».

— Глупая ты, Зинка! Вот вроде книжки читала, даже в училище своё поступать хотела, а главного не понимаешь… Не ты себе жизнь дала, не тебе и отбирать. У меня когда бабушка уже лежала пластом, посмотрела на меня так грустно, и говорит: «Пожить бы ещё хоть месяцочек… Дел столько! ».. Бери документы, Зина, и иди поступать.

— Я не смогу! Я всё забыла, да и рисунков больше нет. Брось, Надя, ни к чему это уже. Зачем?.. — Зина махнула рукой, хотела оттолкнуть Надежду, чтоб не болтала, но не смогла, уткнулась в её ладони, нахмурилась, чтобы не заплакать.

— За тем, что ты сама себе нужна, поняла?! Сама себе! И, вон, Юрке! Считай, мы тебя удочерили, и просто так мы теперь от тебя не отстанем! Еще налить тебе воды, или спать ляжешь? — спросила Надя, поежилась, из форточки тянуло сыростью, наверное, скоро пойдет дождь.

— Лягу. Ты думаешь, я нужна? Ну хоть кому–нибудь?

Надя не ответила. И так всё ясно!..

… Когда пришло время, Зина всё же поехала на экзамены в художественное училище, всю неделю вступительных испытаний ходила смурная, нервная, не завтракала, по ночам что–то рисовала, а потом рвала наброски, читала книги, что–то выписывала, а потом рано утром вскакивала, умывалась и, чмокнув сонного Юрку в лоб, убегала. Мальчик слонялся по двору, выглядывал из–за ворот, не идет ли.

— Да не жди, сынок! Рано ей ещё! — уговаривала его Надя, но мальчик упрямо высматривал свою тетю Зину.

О том, что Зину приняли в училище, ей сказали сразу, даже не нужно было ждать списков. Она вернулась загадочная, торжественная, а потом быстро обняла Юру.

— Мне комнату в общежитии дают, Надя. Но я, наверное, откажусь. Я с вами хочу! — Зина уселась на стул, подтянула Юрку к себе на колени.

— Ты с ума сошла, Зина?! — нахмурилась Надя. — Поезжай без разговоров! А мне работу предложили. Знаешь Марию Кирилловну? Ну ту, что шила Юрке костюмчик! Ей нужна помощница. Она обещала меня всему научить. Так что мы тоже переедем.

Юрка внимательно слушал, потом схватил Зину за руку, крепко сжал её ладошку. Зина должна быть рядом, она знает столько всего интересного — про китов, про жаркие страны… И умеет рисовать лошадок. У них в деревне была лошадка, отец иногда катал Юру…

— Хорошо. Я буду ходить к вам в гости. И ты, Надюшка, сошьешь мне платье, когда научишься. А теперь будем пить чай. Я привезла самые настоящие пончики. Налетай!

Она бухнула на стол бумажный пакет с чем–то ароматным, горячим, сыплющим сахарной пудрой…

Зина смотрела, как Надежда осторожно пробует, как дует и дает откусить Юрке. Тот жмурится от удовольствия.

— Спасибо, теть Зин! — Мальчонка обнял Зину за шею, перемазал в пудре, и всем стало сладко и весело. Они нужны друг другу, особенно Юре. И всё ещё впереди.

… Через пять лет Зинаида вышла замуж и родила Марьяну. Юрка важно, свысока смотрел на неё.

— Девчонка… — протянул он.

— Самая лучшая девчонка на свете! — кивнула Надежда.

… Они взрослели рядом, Юра и Марьяна. В одиннадцать Марьяна поняла, что любит Юрика, в тринадцать разочаровалась в нем, потому что увидела, как он целуется с задавакой Риткой Самсоновой, в двадцать вообще решила никогда не влюбляться.

А Юрик потихоньку вставал на ноги, отращивал невидимые крылья, мечтал о чем–то своём, о деле, где он бы был сам себе хозяин. В смутные девяностые чуть не попал за решетку, спасибо Зине, уберегла, устроила курьером в маленькое издательство, где подрабатывала иллюстратором. И тут уж Юрик развернулся. Он любил ходить по книжным магазинам, наблюдал за покупателями, кто что берёт, чем увлекается. Толкался в «Доме книги», с удивлением и завистью наблюдая, как меняется на глазах магазин. Там то устраиваются какие–то читательские вечера, то появляются стенды с книгами, которые можно брать самим, не утруждая продавца–консультанта. Оформление стеклянных витрин, сам дух «Дома» был ему близок. А вот книги его издательства туда не попадали.

— Наше дело, Юра, детские журнальчики, чтиво на день–два. Покалякает в них малыш, почитает, и всё. Крупные магазины этим не занимаются, только «Союзпечати» и газетные лотки у метро, — пожал плечами прежний директор, Степан Аркадьевич.

А Юрка добился, познакомился с «нужными» людьми, в частности с заведующей детским отделом «Дома», Галочкой, был галантен и учтив. И, вуаля, журнальчики уже на полках большого магазина…

Через три года Юра занял пост главного редактора, благо образование позволяло. Зина настояла, чтобы, вернувшись из армии, он отучился в институте, «как положено»! А Марьяна взяли в отдел верстки. Семейственность? Да, но чуть позже, когда Юра, измученный, опустошенный, наконец сделал Марьяне предложение. Она его приняла. Вот тогда по редакции поползли разговоры о «махровой семейственности».

— А что! Еще и детей сюда определю! — смеялся счастливый Юрка. — И будет нам всем счастье.

А Зина и Надюша переглядывались и кивали. Хороший человек из Юрки получился, ладный. Хорошо, что встретились тогда эти души — Зина, Надя и маленький Юра. Нужные друг другу, родные.