Вера в добро

Скотч не поддавался. Щенок тянул его молочными зубами, отдёргивал морду, отплёвывался и снова вцеплялся в липкий край у кошачьей лапы.

Чёрная кошка лежала в ложбине рядом с железнодорожной насыпью. Передние лапы были притянуты к груди, задние стянуты вместе, вокруг туловища шло несколько тугих витков. После ночного дождя длинная шерсть сбилась в мокрые пряди, а лента ещё сильнее прилипла к коже.

Щенок мог уйти. Между кустами тянулась сухая тропинка, за насыпью виднелись гаражи, откуда доносились голоса и хлопали металлические двери. Но он не отходил дальше двух шагов.

Кошка приоткрыла янтарные глаза и слабо зашипела. Звук получился коротким, почти беззвучным. Она дёрнула головой в сторону тропы, будто прогоняла его.

Уходи. Здесь от тебя не будет толку.

Щенок прижал уши, попятился, но через несколько секунд вернулся. Лёг рядом, согревая её бок, потом снова принялся за скотч. На нижней губе у него уже запеклась кровь.

К утру дождь прекратился. Над рельсами стоял низкий туман, пахло мокрым щебнем, мазутом и прелыми листьями.

По соседнему пути медленно прошёл маневровый тепловоз. Земля задрожала, щенок вжался в кошку, а она, насколько позволяла лента, накрыла его шею подбородком.

Когда гул стих, он первым поднял голову.

В это время по насыпи возвращались с реки шестнадцатилетние Мишка и Лёшка. Рыбы они не поймали, зато промочили обувь и теперь спорили, стоит ли срезать путь через старую ветку.

— Тихо, — сказал Мишка.

Из-за кустов донёсся тонкий лай. Он повторился, потом сменился скулежом.

— Щенок, что ли?

Они спустились с насыпи. Колючки цеплялись за рукава, под ногами хлюпала глина. Щенок услышал шаги и залаял громче. Он не бросился навстречу, а остался у кошки, закрывая её собой и пятясь лишь тогда, когда мальчики приблизились.

Лёшка первым раздвинул ветви.

— Вот это…

Он не договорил.

Мишка увидел жёлтый скотч, врезавшийся в мокрую шерсть, и щенка с красными дёснами. На ленте у передней лапы темнели частые следы зубов.

— Он её освобождал, — сказал Мишка.

Щенок зарычал, но не убежал. Кошка открыла глаза и попыталась поднять голову. Воздух проходил с хрипом.

Лёшка достал складной нож.

— Подожди. Так кожу порежем.

Мишка позвонил отцу. Говорил быстро, но без крика, назвал старую ветку, гаражи и номер опоры, который увидел на столбе. Отец велел ничего не отрывать и пообещал приехать с переноской и инструментами.

Пока ждали, мальчики сняли куртки и натянули их над животными, закрепив рукава на ветках. Щенок следил за каждым движением. Когда Мишка поставил рядом крышку от термоса с водой, малыш понюхал её, сделал несколько глотков и тут же вернулся к кошке.

Павел Степанович приехал через пятнадцать минут вместе с соседкой, работавшей фельдшером. Она присела возле кошки, проверила дыхание и велела разрезать только тот виток, который стягивал грудь.

— Остальное снимут в клинике под обезболиванием. Здесь дёрнем шерсть вместе с кожей.

Павел Степанович просунул под ленту тупой конец медицинских ножниц. Первый слой разошёлся легко, второй пришлось резать по миллиметру. Когда последний виток на груди ослаб, кошка судорожно вдохнула.

Щенок метнулся к ней и начал лизать морду.

— Берём обоих, — сказал отец.

Кошку уложили в пластиковую переноску на сложенное полотенце. Щенка посадили в открытую коробку, которую Мишка держал на коленях рядом с переноской. Малыш скулил, пока не увидел кошку через решётку. Тогда он прижался к стенке коробки и затих.

В ветеринарной клинике дежурила Нина Львовна, невысокая женщина с короткими седыми волосами. Она быстро осмотрела кошку, поставила катетер и попросила мальчиков выйти. Скотч размягчали раствором и снимали небольшими участками. Там, где он пережимал лапы, кожа была воспалена, а шерсть отходила клочьями.

Щенка осматривали в соседнем кабинете. Он оказался истощён, обезвожен и весь в блохах, но серьёзных повреждений у него не нашли. Дёсны были стёрты, на языке обнаружились мелкие порезы.

— Долго грыз ленту, — сказала Нина Львовна. — Иначе таких ран не бывает.

— Она выживет? — спросил Мишка.

Врач не стала его успокаивать раньше времени.

— Сейчас у неё переохлаждение, сильное обезвоживание и отёк лап. Самое опасное — нарушение кровообращения. Ближайшие сутки покажут, насколько повреждены ткани.

Щенок услышал кошачий хрип за дверью и начал рваться с пелёнки.

— Вместе оставим? — спросил Лёшка.

— В одной клетке пока нельзя. Поставим рядом, чтобы видели друг друга.

Кошку перенесли в стационар. Щенка устроили в соседнем боксе. Он сразу просунул нос между прутьями и затих. Кошка лежала под капельницей, не двигаясь, но через несколько минут повернула голову к нему.

Нина Львовна провела сканером вдоль её спины. Прибор пискнул.

— Чип есть. Попробуем найти владельца.

Мишка сжал губы.

— Только не отдавайте тому, кто это сделал.

— Никому её сейчас не отдадут. Сначала сообщим в полицию и зафиксируем травмы. Дальше будут разбираться взрослые.

В коридоре мальчики сели на пластиковую скамью. На полу под их ботинками растаяла грязь. Лёшка вертел в пальцах сложенный нож и никак не мог убрать его в карман.

— Я чуть не начал резать прямо там. Если бы Мишка не остановил…

— Ты хотел помочь, — ответил Павел Степанович. — Но с животным в таком состоянии нельзя действовать наугад.

— Мы и так поздно нашли.

— Поздно было бы пройти мимо.

Мишка слушал и смотрел на дверь процедурной. Ему всё время казалось, что за ней стало слишком тихо. Когда медсестра выходила за новым флаконом, он вставал, но спрашивать не решался.

Через час Нина Львовна позвала их в кабинет. На столе лежали снятые куски ленты. К некоторым прилипли длинные пучки чёрной шерсти.

— Смотрите, — врач указала на широкую полосу с частыми проколами. — Щенок работал с одного края. Он не мог перекусить ленту насквозь, зато разрыхлил её и дал кошке немного шевелить лапой. Возможно, это помогло сохранить кровоток.

Лёшка осторожно коснулся пальцем прозрачного пакета.

— Значит, он правда долго пытался?

— По состоянию ран во рту — долго. Точное время никто не скажет.

Рыжий щенок сидел на пелёнке и не отрывал взгляда от соседнего бокса. Ему поставили миску с влажным кормом, но он лишь понюхал её. Тогда медсестра подвинула клетку ближе к кошке. Та слабо шевельнула ухом, и только после этого он начал есть.

Павел Степанович отвёз мальчиков обратно к путям. Они не трогали обрывки ленты голыми руками, а показали место участковому и сотруднице службы отлова, которую вызвала клиника. Те сфотографировали ложбину, собрали скотч в пакеты и записали показания.

Первую ночь Нина Львовна несколько раз подходила к боксам. Щенок просыпался от каждого звука и принимался скулить, пока не видел кошку. Она лежала под тёплой пелёнкой. Лапы распухли, температура оставалась низкой, но пульс постепенно выравнивался.

Под утро кошка попробовала подтянуть к себе переднюю лапу. Движение было едва заметным, однако врач записала его в карту как хороший признак.

Мишка узнал об этом до школы. Павел Степанович поставил телефон на громкую связь, и оба мальчика слушали Нину Львовну, стоя в прихожей с рюкзаками за спиной.

— Радоваться рано, — предупредила она. — Но чувствительность есть. Сегодня продолжим капельницы и обработку.

Лёшка выдохнул так шумно, что мать выглянула из кухни.

В школе они впервые рассказали классному руководителю, почему опоздали накануне. Новость быстро разошлась. Кто-то предложил собрать деньги, кто-то потребовал показать фотографии. Мишка отказался выкладывать снимки кошки в общий чат.

— Она не цирк. Хотите помочь — принесите пелёнки или корм по списку клиники.

К вечеру у кабинета биологии стояла коробка. В ней лежали одноразовые пелёнки, полотенца, упаковки корма и конверт с мелочью. Нина Львовна взяла только то, что подходило животным, а деньги велела передать в фонд клиники для следующих найдёнышей.

— За этих двоих уже платят ваши родители. Не превращайте помощь в соревнование, кто громче пожалеет.

Мальчики запомнили и это.

На следующее утро из клиники позвонили сами.

Кошка пережила ночь. Отёк не увеличился, чувствительность в лапах понемногу возвращалась. Она всё ещё не ела, зато начала пить с ложки. Щенок после капельницы уснул, прижавшись к перегородке между боксами.

По номеру чипа выяснили, что кошку звали Нора. Она принадлежала пожилой женщине, умершей весной. После её смерти животных забрал племянник. Соседи рассказали, что у женщины жила Нора и недавно подобранный рыжий щенок. Племянник уверял их, что пристроил обоих.

Камера у гаражного кооператива сохранила запись. Вечером накануне находки к старой ветке подъехал его фургон. Этого было недостаточно для вывода о виновности, но достаточно, чтобы полиция начала проверку. После разговора с участковым мужчина подписал отказ от животных. Вопрос о его ответственности остался за следствием.

Мальчикам подробности рассказывали дозированно. Павел Степанович запретил им искать племянника и писать его имя в интернете.

— Вы спасли животных. Остальное не ваша драка.

— А если ему ничего не будет? — спросил Лёшка.

— Тогда это будет плохая работа взрослых, а не повод вам лезть к нему во двор.

В клинику они ездили каждый вечер.

Щенок поправлялся быстро. Через три дня уже ел из миски, пытался грызть поводок и радостно бросался к Мишке. Его назвали Рыжиком, потому что более хитрого имени никто не придумал, а ему было всё равно, лишь бы звали.

Нора восстанавливалась медленнее. Первую неделю она почти не вставала. На лапах оставались красные полосы, некоторые участки приходилось обрабатывать несколько раз в день. Людей она подпускала не сразу. При виде рулона бинта замирала и прижимала уши.

Только Рыжика она не боялась.

Когда его приносили к её клетке, кошка поднималась, хотя после нескольких шагов садилась от слабости. Щенок больше не лез напролом. Подходил боком, ложился у решётки и ждал. Нора сама тянулась к нему и касалась носом его лба.

На восьмой день она впервые поела без уговоров. На двенадцатый прошла по кабинету от стены до стены. Нина Львовна наблюдала, как Рыжик семенит рядом, и сказала:

— Вот теперь можно говорить, что выбралась.

К этому времени Мишкины родители уже решили забрать обоих. Старый пёс Буран жил во дворе, кошек не обижал, а дом позволял выделить Норе тихую комнату. Лёшкина семья обещала оплачивать корм и лечение пополам, хотя Павел Степанович только махнул рукой.

— Лучше приходите выгуливать этого моторчика.

Дома к появлению животных готовились без спешки. Мишкина мать, Ирина, сначала сомневалась. Бурану было десять лет, и никто не знал, как он примет щенка. У Норы после стационара должен был быть отдельный лоток, лечебный корм и комната, куда собака не войдёт.

Они освободили маленькую спальню возле кухни. Лёшка закрутил расшатавшуюся ручку окна, Мишка убрал с пола провода и коробки. Ирина постелила старое хлопковое покрывало, которое не жалко было часто стирать, и поставила низкую лежанку. Рулоны скотча из ящика с инструментами Павел Степанович унёс в гараж.

С Бураном знакомились заранее. Мишка приносил из клиники полотенце с запахом щенка, давал псу обнюхать и спокойно хвалил. Потом принёс другое, на котором лежала Нора. Буран долго водил носом по ткани, чихнул и ушёл к крыльцу. Агрессии он не показывал, но Нина Львовна всё равно велела первое время держать животных раздельно.

— Спасение не заканчивается у дверей клиники. Дальше нужны режим и терпение. Особенно кошке. Она может бояться рук, резких звуков и закрытых помещений.

Мишка кивнул. Ему хотелось пообещать, что Нора больше никогда не испугается, но он уже понял, что такие обещания ничего не лечат. Полезнее было закрывать дверь без хлопка, не тянуться к ней сверху и вовремя менять воду.

Перед выпиской оформили передачу животных новой семье. Нину Львовну больше всего беспокоило, как Нора перенесёт дорогу. Но стоило поставить её переноску на заднее сиденье, Рыжик сам забрался рядом и лёг, прижавшись к пластиковой дверце.

Дома он первым обежал кухню, коридор и веранду, нашёл миску Бурана и получил от старого пса предупреждающее ворчание. Нора вышла из переноски только вечером. Долго сидела под стулом, потом осторожно прошла к лежанке у батареи.

Рыжик устроился на полу рядом.

Ночью Мишка проснулся от шороха. В комнате горел тусклый свет от фонаря за окном. Нора стояла у двери и смотрела в коридор. Там скулил Рыжик, которому не хватило смелости переступить порог незнакомой комнаты.

Кошка тихо мяукнула.

Щенок вошёл, лёг возле лежанки и положил морду на край. Нора понюхала его исцарапанные дёсны, потом медленно опустила голову ему на шею.

Мишка не стал включать свет. Он только прикрыл дверь, чтобы из коридора не тянуло холодом.

Утром на лежанке спали двое. Нора занимала почти всё место, а Рыжик свисал наполовину, но даже во сне не отодвигался.

На боку кошки ещё не отросла шерсть. Вдоль лап тянулись светлые полосы. Следы зубов на скотче давно остались в полицейском пакете, зато привычка Рыжика держаться рядом никуда не исчезла.

Теперь Нора уже не прогоняла его.