"Найда"

Найду привезли в клинику двенадцатого июля, и хозяйка сияла.

— Сама пришла! — сказала она с порога. — Утром вышла — сидит у калитки. Месяц, Илья Петрович! Месяц её не было!

Илья кивнул, надел перчатки и поднял собаку на стол.

Дворняга, лет шести, рыжая с белой грудью, вес по нормальному состоянию килограммов двадцать. Сейчас было четырнадцать. Рёбра прощупывались все, маклоки торчали, шерсть стояла тусклым войлоком.

— Ела, наверное, что попало, — сказала Света. — Худая-то какая.

Илья провёл ладонями по холке и шее и остановился.

Под шерстью, кольцом, шла ровная полоса вытертого волоса. Не полоса от ошейника — ошейник трёт узко и всегда в одном месте. Эта шла шире, неровно, с намином на трахее.

— Она у вас на цепи когда-нибудь сидела?

— Да никогда! У нас забор, она по двору бегает.

— А тут сидела, — сказал Илья. — И не один день.

Он работал ветврачом четырнадцатый год, из них девять в этой районной клинике, и знал простую вещь: животное — документ.

Оно не врёт и не путается в показаниях. По нему читается, где оно жило, чем его кормили, били его или нет, — только надо смотреть на всю картину в целом, а не только на то, ради чего привели.

Он стал смотреть.

Живот при истощении был не втянутый, а слегка полный: собаку кормили. Он взял мазок и посмотрел, чем: в кале была дроблёнка, комбикорм, немного варёной крупы. Дёшево, однообразно, мало — но регулярно.

На бёдрах и на загривке нашлись укусы. Не один и не два: штук пятнадцать, разного возраста, от подживших до свежих, и все мелкие, рваные, по одному месту — по спине и по крупу.

Так животные не дерутся насмерть. Так теснят от миски.

В шерсти он вычесал четырёх клещей, из них двух живых, и снял с боков и с хвоста репьи и семена череды — тугие, набившиеся в подшёрсток.

И был запах.

Илья наклонился, понюхал холку и понюхал ещё раз, у самой кожи. Пахло не псиной, не помойкой и не улицей. Пахло аммиаком, въевшимся так, как въедается запах в вещи, работников химзаводов.

Он вымыл руки и сел писать.

— Свет, — сказал он. — Ваша собака этот месяц не бродяжничала. Её на цепи держали.

— Как держали? Кто?

— Пока не знаю. Смотрите, что получается. — Он повернул к ней блокнот, где выписывал столбиком, потому что так думалось лучше. — Цепь на шее — раз. Кормили дешёвым комбикормом каждый день — два, значит, не выкинули, а держали при доме. Пятнадцать покусов по спине от других собак — три. Собак, значит, много, и еды на всех мало. Аммиак в шерсти — четыре: значит было помещение, где не убираются. И вот это, — он показал пакетик с клещами и репьями, — пятое.

— Это-то при чём?

— Череда с репьём в подшёрстке так набивается, когда собака ходит по заросшему бурьяну. У вас в посёлке всё выкошено, у нас в райцентре тем более. А клещи вот эти, — он повертел пакетик, — я такого вида за девять лет тут снимал раза три, и все три раза с животных, привезённых с той стороны реки. Там низина и ольшаник.

Света смотрела на него.

— И что это значит?

— Что в двадцати километрах отсюда, за рекой, в бурьяне, стоит дом, где живёт много собак, — сказал Илья. — И ваша была там.

Он не собирался никуда ехать.

У него было сорок приёмов в неделю, кастрации по средам и своя жизнь, и чужие собаки его не касались. Но за следующие три дня он поймал себя на том, что перебирает в памяти прошлый год.

В сентябре привозили кота с той же стороны — истощённого, с аммиачным запахом.

В феврале приезжал мужчина с щенком, спрашивал, можно ли усыпить, потому что «девать некуда, а у бабки их и так полно».

В мае звонили из сельсовета Красной Речки, спрашивали телефон приюта. Приюта в районе нет, он тогда так и сказал.

Всё это лежало у него в голове по отдельности, а теперь сложилось.

В воскресенье он поехал.

Дом стоял на краю Красной Речки, последний, за ним поле и ольшаник. Забор был глухой, из горбыля, поверху натянута сетка. Ещё от машины Илья услышал лай — не один голос и не пять, а сплошной, слитный, какой бывает на птичнике.

И запах он унюхал через забор, метров за двадцать.

Открыла старуха. Маленькая, чистенькая, в застиранном халате, в очках с одной заклеенной дужкой. Лет под семьдесят.

— Вы за собачкой? — спросила она приветливо. — Проходите, у меня хорошие, привитые все.

Илья зашёл во двор и остановился.

Он потом, в объяснительной для районной администрации, написал сухо: «на территории домовладения находилось не менее сорока собак и пятнадцати кошек, содержавшихся в вольерах и на привязи, санитарное состояние неудовлетворительное». Так положено писать.

На самом деле он просто стоял и не мог заставить себя сделать шаг.

Старуху звали Римма Егоровна, и она была не злодейка.

Она рассказывала охотно и с удовольствием, водя его между вольерами. Вот эту принесли в коробке к магазину, эту с трассы забрали, этих шестерых родила Белка, а Белку ей отдали дачники, уезжая. Она всех помнила по именам и по историям, всех до одной. Она их спасала.

На вопрос, чем кормит, ответила: дроблёнкой, а на пенсию берёт мясные обрезки, когда дают.

На вопрос, лечит ли, сказала: а как же, я им травы завариваю.

На вопрос, сколько их всего, задумалась и сказала: да кто ж их считал.

Найду она вспомнила сразу.

— Рыженькая? Я её у клуба взяла, она там бегала голодная. Я её месяц держала, а она взяла и убежала. Неблагодарная.

— У неё дом есть, — сказал Илья. — Её искали.

— Ну а я почём знала, — сказала Римма Егоровна. — Она голодная бегала.

И вот тут Илья понял то, ради чего, собственно, и приехал: она говорила совершенно искренне. У неё в голове не было ни одной мысли, что она делает плохо. Она тридцать лет проработала на ферме, потом ферму закрыли, потом умер муж, а потом стали появляться собаки, и с каждой становилось чуть менее пусто.

Дальше дело пошло долго и некрасиво.

Илья написал в администрацию и в надзор. Приезжала комиссия, потом вторая. Волонтёры из области, которых он нашёл через знакомых, вывозили животных четыре выходных подряд; пристроить удалось не всех, и часть увезли в областной приют, где условия тоже, мягко говоря, не курорт.

Римму Егоровну не наказали. Разбирались с ней районные соцслужбы, и разбирались, по мнению Ильи, так себе: приехали, поговорили, поставили на учёт. Племянница из города забрала её к себе в сентябре, оставив ей одну кошку и одного пса, самого старого, — на большее не согласилась.

Дом стоит пустой.

Про эту историю в районе говорили месяца два, и говорили по-разному. Одни жалели старуху, другие требовали посадить, третьи спрашивали, где были соседи, — соседи, к слову, знали всё лет пять, но никуда не сообщали, потому что «а чего лезть, она никого не трогает».

Илья на все разговоры отвечал одинаково и коротко: сорок собак на пенсию не прокормишь.

А Найда живёт дома.

Вес набрала до девятнадцати килограмм, шерсть отросла, полоса на шее заросла к зиме. Одно осталось: она теперь ест очень быстро и, пока ест, косится назад, через плечо, хотя во дворе, кроме неё, никого нет.