По субботам проверяла холодильник у сына,

Холодильник у сына я всегда открывала раньше, чем снимала пальто. В ту субботу я тоже вошла своим ключом, без звонка, и в прихожей сразу увидела Катины ботинки. Значит, невестка, Глебова жена, была дома.

Я скинула сапоги, прошла на кухню прямо в пальто и потянула на себя дверцу. Привычка у меня с работы: открыв любой холодильник, я первым делом прикладываю тыльную сторону ладони к задней стенке. Холодит ровно – значит, мотор живой. На комбинате я так делаю каждое утро, у меня это в руках.

Стенка холодила ровно. Я по привычке пробежала глазами по полкам. Кефир свежий, сыр завёрнут в пищевую плёнку, на двух Катиных контейнерах наклеены бумажки с числами, когда сварено. Я каждую субботу эти бумажки видела и каждую субботу злилась: аптека, а не холодильник, к чему придраться, непонятно.

А на средней полке, где всегда стоял мой контейнер, лежал пакет с двумя свиными ножками и говяжьей голяшкой. Ножки она выбрала хорошие, розовые, с ровной шкуркой. Сверху на пакете белел листок в клетку.

Сначала я решила, что это мне счёт.

Потом подумала, что это записка Глебу, и уже хотела сунуть её обратно. Но первым словом на листке стояло моё имя.

Я на полголовы выше всех женщин в нашей родне, и чужие холодильники мне всегда низковаты, к полкам приходится нагибаться. Так, нагнувшись, с открытой дверцей, я и прочитала. Синей ручкой, круглыми буквами, без единой помарки:

«Таисия Ильинична, здравствуйте. Мясо – какое? Варить – два часа? Воды – полкастрюли? Желатин надо? Чеснок когда? У меня в среду не застыл, получился суп. Научите, пожалуйста. Я ваш холодец съедаю весь, Глебу почти не оставляю. Хочу ему на день рождения сама. Ножки вчера купила. Катя.»

«Желатин надо?» Я чуть не фыркнула вслух. В холодец желатин кладут те, кто не умеет, это я ещё девчонкой в училище усвоила. А «чеснок когда?» был вопрос правильный. Про чеснок мало кто спрашивает, а зря.

Я выпрямилась, и колени щёлкнули на всю кухню. Листок был вырван из того же блока, что висел на дверце, рядом с магнитной доской. Глеб с Катей писали на этой доске друг другу всякое: «купи хлеба», «не забудь ключи», «суп в синей кастрюле». Я над ней всегда посмеивалась. Взрослые люди, в одной комнате живут, а переписываются.

Почерк у Кати был аккуратный, аптечный. Такими буквами пишут дозировку на коробке с лекарством, чтобы бабушка разобрала без очков. Я машинально сунула руку в сумку за телефоном. Первая мысль была позвонить дочери, Олесе, и прочитать ей это вслух. Телефон я достала, подержала и убрала обратно. Сама не знаю почему. Наверное, побоялась услышать, что она скажет.

Тут надо объяснить, зачем я вообще полезла в этот холодильник. Сейчас стыдно это писать, но я пообещала себе рассказать всё честно.

Однушка эта моя. Я купила её в ипотеку, когда Глеб ещё в школе учился, и выплатила сама: с мужем мы к тому времени давно разошлись. Глеба я пустила сюда жить, как только он пошёл работать, и всегда говорила, что квартира его. Полтора года назад он женился на Кате.

Олеся, моя старшая, с первого же лета начала мне говорить: «Мам, ты посмотри, чем она его кормит. Глеб приходит со смены, а дома шаром покати». Если я отвечала, что в холодильнике у них порядок, Олеся смеялась: «Это она к твоей субботе так раскладывает». Я ведь технолог на комбинате школьного питания с того года, когда Олеська пошла в ясли. Проверять холодильники, сроки и закладку продуктов у меня работа. Вот я и стала проверять у сына.

Каждую субботу, с первых холодов и до весны, я привозила Глебу холодец. Белый контейнер с синей крышкой ставила на среднюю полку, а пустой забирала в следующий раз. Возвращали мне его всегда вымытым.

Зимой Олеся сказала мне в машине: «Мам, Катька твой холодец выкидывает. Глеб сам сказал». И вымытый контейнер я с того дня считала уликой: даже доедать не стали, сразу в ведро, а коробку сполоснули. Один раз я всё-таки спросила у Глеба про холодец. Он ответил: «Нормально, мам». Я решила, что он жену выгораживает.

Олеся забирала меня от Глеба каждую субботу в час дня, пока её мальчишки плавали в бассейне неподалёку. Сажала в машину и первым делом спрашивала, даже с каким-то удовольствием: «Ну, что там в холодильнике?» А потом сразу, без перехода: «А мы вчетвером в проходной у свекрови, мам. Вчетвером».

Вот почему я стояла посреди Глебовой кухни в пальто, с листком в руке, и не знала, куда его девать. Олеся говорила одно. А на листке Катиной рукой было написано совсем другое.

Катя стояла в дверях кухни. Раньше, когда я приходила, она здоровалась из дверей и, едва я бралась за холодильник, уходила в комнату, чтобы мне не мешать. А в этот раз осталась. Невысокая, в домашней кофте, руки сцеплены перед собой.

– Вы прочитали? – спросила она вполголоса.

Говорит она всегда так, негромко и чётко, каждое «пожалуйста» у неё отдельным словом. Катя фармацевт, стоит за прилавком в аптеке, и голос у неё будто через окошко.

– Ножки надо было с вечера в холодную воду положить, – сказала я. Ничего другого мне в голову не пришло, и голос у меня вышел рабочий, цеховой.

– Я не знала, – ответила Катя. – Научите?

Я посмотрела на доску, на её «не забудь ключи». Посмотрела на пакет. Продукт уже куплен, лежит, и если сегодня его не пустить в дело, к понедельнику придётся выбрасывать. Этого я не выношу с молодости. У нас на комбинате за выброшенную голяшку завскладом неделю ходил бы красный.

– Ставь чайник, – сказала я. – Нет, подожди. Таз давай.

Катя кинулась к шкафчику под раковиной. Я наконец сняла пальто и отнесла его в прихожую на вешалку. Ключи сунула в карман кофты, красной биркой наружу.

Бирку эту мне когда-то отдал наш кладовщик, со списанного ключа от овощного склада. Пластиковая, красная, с дыркой. Я повесила её на своё кольцо, чтобы в сумке нащупывать сразу. Всё лето и всю зиму этот ключ открывал мне Глебову дверь без всякого звонка.

А на столе, у сахарницы, зажужжал Катин телефон. Экран загорелся, и я краем глаза прочитала: «Сдаётся однокомнатная, без мебели, от собственника».

Катя телефон не взяла, она гремела тазом под раковиной. А я положила записку рядом с сахарницей и подумала: вот оно что. Ищут квартиру. Моя, значит, им не хороша.

В прошлую субботу я привезла первый в этом сезоне контейнер. Катя тогда по обыкновению сказала из дверей своё «спасибо, Таисия Ильинична» и вернулась в комнату. Глеба не было, он по субботам в сервисе до вечера, машины чинит. Я даже не спросила у неё про него. Поставила контейнер, потрогала стенку и ушла, не сняв пальто.

Обида была глупая, я это и тогда понимала. Но она сидела во мне крепко. Я ведь эту однушку по копейке выплачивала, без отпусков, на подработках. Неужели им со мной так тесно, что легче в чужие стены с чужими обоями?

Я взяла у Кати таз, поставила его в раковину и велела наливать холодную. Самую холодную, какая идёт из крана.

***

Через полчаса ножки уже отмокали в тазу, а мы с Катей стояли над ним с двумя ножами.

– Скоблить надо против щетины, – сказала я. – Нож держи вот так, почти плашмя. Не режь, а сгоняй.

Катя взялась за нож, но держала его слишком прямо, лезвием в шкурку. Я накрыла её руку своей, и Катина ладонь вся ушла у меня под пальцами: она меньше моей на целую фалангу. Я повернула нож под нужным углом и отпустила. Катя кивнула, мол, почувствовала, и тихо сказала своё отдельное «спасибо».

Она скоблила старательно, прикусив губу, и через пару минут у неё пошло. Я стояла рядом и смотрела. В цеху я бы сказала, что для первого раза годится. А тут почему-то промолчала.

Олесю я так и не научила. Сколько раз звала: приезжай в субботу, поставим вместе. А она мне: «Мам, мне некогда, ты лучше привези». Я и возила. Сначала ей, потом Глебу. А тут чужая, по сути, девочка сама купила ножки и сама попросила.

Катя, не поднимая головы, спросила, зачем вообще скоблить. Я объяснила, что щетина в холодце это брак. У меня на комбинате за такое повара идут переделывать, и никакие слёзы им не помогают.

– У вас там строго?

– Дети едят, – ответила я. – Там иначе нельзя. Я каждое утро пробую всё, что идёт детям на раздачу, и записываю. И холодильники проверяю.

Катя быстро на меня взглянула и снова опустила голову. Я поняла, о чём она подумала, но сделала вид, что не заметила.

Дальше мы опаливали ножки над конфоркой. Запахло горелой щетиной так, что пришлось открыть форточку настежь. С улицы потянуло октябрьской сыростью, по полу пошёл холод. Катя морщилась, но держала ножку щипцами над огнём и не отворачивалась.

Я спросила, делала ли она это в среду. Оказалось, Катя ножек вообще не брала, купила мякоть, хорошую, без жира. Я только хмыкнула. Из одной мякоти холодец не встанет, хоть до утра вари. Ему клей нужен, а клей сидит в ножках и в голяшке.

Катя достала из шкафа кастрюлю. Новую, большую, на боку ещё блестел ценник. Я поддела его ногтем и сняла, пока Катя мыла ножки под краном. Купила она её вчера, после смены, вместе с ножками. В её маленькой, сказала Катя, только суп и выходит.

Ножки с голяшкой легли в новую кастрюлю плотно, одна к одной. Катя хотела сверху бросить ещё кусок мякоти, оставшийся с её неудачной среды, но я покачала головой. Пусть пойдёт на котлеты, в холодце ему делать нечего.

Первую воду мы довели до кипения и слили, мясо промыли. Потом я налила новую, холодную, ровно на два пальца выше мяса, и показала Кате, где должна стоять вода. Она приложила к кастрюле свои два пальца, потом мои. Мои вышли выше.

– Значит, меряй моими, – сказала я. – Пока своих не набьёшь.

Катя засмеялась, первый раз за утро.

– Когда закипит, огонь убавляешь, чтоб только дрожало, – продолжала я. – Не булькало, а дрожало. Будет бурлить, получится мутный. И пену снимай, пока идёт.

К одиннадцати кастрюля стояла на огне. Бульон еле шевелился под крышкой, почти без звука. Я вытерла руки о Катино полотенце и села на табуретку у плиты.

– Теперь шесть часов, – сказала я. – Я никуда не уйду.

Катя посмотрела на меня с таким удивлением, что мне стало неловко.

– А Олеся? – спросила она. – Она же за вами в час заезжает.

– Позвоню ей потом.

Катя села напротив, на вторую табуретку. Кухня у Глеба маленькая, вдвоём сидеть можно только коленями друг к другу. Мы так и сидели, а рядом на плите тихонько дрожала кастрюля.

– Давай разберём твою среду, – сказала я. – Мякоть брала, ножек не было. Воды сколько налила?

– Полкастрюли. Маленькой. Я ещё долила потом, когда выкипело.

Я поморщилась, и Катя это увидела.

– Вот этого нельзя, – сказала я. – Доливать можно только в самом начале, и то холодную. Всё, что дольёшь позже, клей разбавляет. Пусть лучше выкипит, ты его потом сама в формах увидишь, плотный, стоячий. А варила сколько, два часа?

– Два, – кивнула Катя. – В интернете так было написано.

– Ну вот. Мяса мало, воды много, а варила ты всего ничего. У тебя и вышел суп.

Катя совсем сникла, и мне вдруг захотелось её утешить. Я этого делать не умею, у меня в цеху не утешают, а переделывают. Но тут само вышло.

– У меня самой первый тоже не встал, – сказала я. – В училище, на практике. Мастер при всей группе вылила его в раковину и сказала: «Это не холодец, это лужа». Я неделю на неё не смотрела. А через месяц мой на конкурс отправили.

Катя подняла голову, не веря, и я кивнула: правда. Так что её суп ещё ничего не значит.

Я встала и взяла со стола чистую ложку, чтобы объяснить ей главное.

– Когда будет почти готово, зачерпни бульона, – сказала я. – Остуди в ложке, подуй. Потом окуни палец и сожми с большим. Липнет? Значит, встанет. Не липнет – вари дальше. Этому меня та самая мастер и научила. Ни один градусник тебе так не скажет.

Катя повторила за мной пальцами в воздухе, сжала и разжала, будто запоминала руками.

– А Глеб мой суп съел, – сказала она вдруг. – Я ему говорю: это был холодец, просто не получился. А он: нормально.

Мы обе засмеялись. В голос, на всю кухню. Первый раз за всё время мы смеялись с ней вместе.

– Это у него на всё так, – сказала я. – Он и маленький так отвечал. Двойку принесёт, и то у него всё хорошо.

На соседней конфорке стояла Катина кастрюлька с гречкой, прикрытая крышкой. Рука у меня сама потянулась к ней. Я приподняла крышку, заглянула и тут же поймала себя на этом.

Крышку я опустила обратно двумя пальцами, без единого звука. Так кладут на место чужое.

Катя всё видела. Я села на табуретку и долго молчала и наконец решила, что раз уж сегодня такой день, надо говорить.

– Когда Олеське был год, мы жили у моей свекрови, – сказала я. – У бывшей уже, понятно. И она каждый вечер поднимала крышки на моих кастрюлях. Поднимет, понюхает и скажет: «Этим только собак кормить». При муже, при всех.

Катя молчала.

– Я уходила в ванную, открывала воду и ревела там, чтобы никто не слышал. И поклялась себе, что никогда в жизни ни у кого крышку не подниму. – Я кивнула на гречку. – А сама вон что.

Катя посмотрела на свою кастрюльку. Потом на меня. И сказала негромко, но очень отчётливо:

– Вы не такая. Вы хоть приносите.

Мне от этого «хоть» стало и смешно, и стыдно сразу. Я отвернулась и сняла с бульона первую серую пену.

– А записку зачем в холодильник? – спросила я, не оборачиваясь. – Сказать нельзя было?

– Вы же со мной почти не разговариваете, – ответила Катя. – Придёте, откроете холодильник, контейнер поставите и уйдёте. А туда вы первым делом заглядываете. Я знала, что не пропустите.

Вот тебе и тихая невестка, подумала я. Всё рассчитала: и записку, и ножки, и кастрюлю, и даже выходной. У неё график два через два, и эту субботу она подгадала специально.

Я встала поправить огонь, а потом пошла к столу за полотенцем. Катя в ту же секунду взяла телефон и перевернула его экраном вниз.

Я ничего не сказала. Взяла полотенце, вернулась к плите. Но внутри у меня уже свербело. Что она прячет? Квартиру ищут, а мне ни слова? И что Глеб, тоже в курсе?

***

Я продержалась до половины первого. Пена к тому времени сходить перестала, бульон стал прозрачный, а Катя на краю стола чистила морковку и лук на последний час варки.

– Съезжать собрались? – спросила я прямо. – Моя квартира вам не хороша?

Катя положила нож. Лицо у неё стало белое, совсем, даже губы.

– Так вы же сами, – сказала она. – К весне.

– Что – сама? – не поняла я.

Катя вытерла руки о фартук, взяла телефон, нашла что-то и протянула мне. Это была переписка с Олесей. Вечером пятого октября моя дочь написала ей: «Катя, про квартиру помнишь? Глебу пока ни слова. Мама сама скажет после его дня рождения».

Я прочитала дважды. Потом ещё раз, по словам, водя пальцем по экрану, и отдала телефон Кате.

– Она днём заезжала, в понедельник, – сказала Катя. – Дрель Глебу вернуть. Чай пила. И сказала, что вы мной недовольны, потому и холодильник проверяете. Что к весне вы попросите нас освободить квартиру, а она со своими переедет сюда. И чтобы я Глебу не говорила, вы сами скажете, а то праздник ему испорчу.

– И ты поверила?

Катя пожала плечами.

– Сначала я думала, вы просто такая, – сказала она. – Строгая. Глеб так и говорил: мама такая, не обращай внимания. А меня мама в Рыбинске учила, что в чужом доме не спорят. А потом Олеся сказала про весну, и я подумала, что спорить уже поздно. Квартира ваша, вы в своём праве.

Глеб про объявления не знал. Катя сказала ему, что ищет в телефоне рецепты, и ведь не соврала: искала холодец, чтобы как у меня. Не нашла, конечно. Мой нигде не записан, он у меня в голове и в руках.

– Мы бы потянули однушку, – тихо сказала Катя. – Если без мебели. Только Глебу надо было сказать, а мне нельзя было.

Я попросила телефон ещё раз, и Катя показала мне объявления. Она пересылала их сама себе, чтобы не потерять. Однушка у вокзала, без мебели. Комната в общежитии, если совсем прижмёт. Под каждым она что-то помечала, я не стала читать что.

Я положила телефон на стол. Руки у меня были мокрые после шумовки, и на экране остались капли. Катя их не вытирала.

– Я никого не выгоняю, – сказала я. – И не собиралась никогда. Слышишь? А вот Олеся мне про тебя говорила, что ты мой холодец в ведро носишь.

Катя глядела на меня, ничего не понимая. Даже рот приоткрыла.

– Я? – спросила она. – Да я его ложкой из контейнера ем, прямо у холодильника стоя. Глеб ругается, что ему мало остаётся.

Тут я и села. Табуретка подо мной скрипнула, а я всё держала в руке это полотенце.

– Значит, врала мне, – сказала я. – И тебе врала. Обеим.

Сказала вслух и сама испугалась, до чего это просто звучит.

Моя Олеся. Которая каждую субботу возит меня на машине, носит мои сумки до подъезда и спрашивает, не дует ли мне из окна. Она всё это время рассказывала мне про Катю. А в октябре рассказала Кате про меня. И «Глеб сам сказал» я так ни разу и не проверила, потому что дочь своя, а из сына лишнего слова не вытянешь.

Зачем ей это? Ответ я знала, только не хотела его слышать. «А мы вчетвером в проходной, мам». Каждую субботу, сразу после вопроса про холодильник.

Катя опустилась на табуретку напротив и смотрела в стол. Я видела, что ей неловко, будто это она меня обидела.

– Я не хотела жаловаться, – сказала она. – Честное слово. Я думала, помирюсь с вами до дня рождения, и вы, может, передумаете. Поэтому и записка.

– Ябедой боялась показаться?

Катя кивнула и покраснела до самых ушей.

– Ты не ябеда, – сказала я. – Ты мне сегодня глаза открыла. Это разные вещи.

Без десяти час я вышла в прихожую и позвонила Олесе. Ключи достала из кармана и, пока шли гудки, крутила в пальцах красную бирку.

– Не заезжай за мной сегодня, – сказала я. – Я тут до вечера. Сама доберусь.

– До вечера? – переспросила Олеся. – У Катьки? Мам, ты чего? Короче, я после бассейна всё равно мимо еду, заскочу.

– Не заезжай, – повторила я. – Холодец варю.

И положила трубку, пока она не начала расспрашивать.

Я постояла в прихожей с телефоном в руке. Олеся ведь всё равно спросит меня про холодильник, не сегодня, так завтра. А мне что ей ответить? Что я полтора года таскалась туда с проверкой по её подсказке?

Около часу я сняла с кастрюли крышку и проверила бульон по-своему. Остудила в ложке, окунула палец, сжала. Пальцы разошлись легко, будто в воде побывали. Рано, сказала я Кате, ещё варить и варить.

Потом мы пили чай у плиты, потому что от плиты всё равно было не отойти. Катя принесла из комнаты печенье, а подумав, достала со шкафа пакет сушек. Глеб, оказывается, прятал их там от неё, а она давно нашла и молчала, чтобы его не расстраивать.

– Глеб на день рождения хочет гостей, – сказала Катя. – Ребят своих из сервиса и вас с Олесей. Я хотела холодец на середину поставить. Свой. Чтобы он не догадался, что не ваш.

– Догадается, – сказала я. – Он мой с закрытыми глазами узнает. Я чеснока кладу много.

– Тогда пусть узнает, – вдруг сказала Катя. – Пусть знает, что вы научили.

Я ничего на это не ответила. Только подлила ей чаю и сама выпила свой, хотя он уже остыл.

Мы проговорили, пока не пришло время закладывать овощи. Про Рыбинск, про её маму, которая тоже ставит заливное, только из рыбы. Про аптеку, где Катя стоит по двенадцать часов и к вечеру улыбается уже одними губами. Про Глеба, который в детстве разбирал будильники. Я рассказывала, а сама думала, что раньше ни разу не спросила у неё ничего, кроме «где контейнер».

В четыре я положила в кастрюлю луковицу прямо в шелухе, морковку, лавровый лист и соль. Катя записывала всё на листок из того же блока, мелко, с цифрами.

А без двадцати пять в дверь позвонили.

***

Ключа у Олеси никогда не было. Ключи от однушки были только у меня, у Глеба и у Кати, поэтому она звонила. Звонок у Глеба резкий, дребезжащий, и Катя вздрогнула. Мы с ней переглянулись. Обе знали, кто это. Катя пошла открывать, а я осталась у плиты и выключила под чайником газ.

Из прихожей я услышала, что Олеся бросила Кате «привет» не глядя, на ходу. Так здороваются с вахтёршей.

Олеся вошла в пуховике нараспашку, ключи от машины на пальце. Она всегда так ходит, из машины в подъезд, хоть в мороз. Волосы стянуты так туго, что уголки глаз тянуло к вискам.

Она даже не разулась, только сумку сразу повесила на крючок у двери. Заглянула на кухню и по привычке, весело, спросила с порога:

– Ну что, мам, что там в холодильнике?

– Холодец, – сказала я. – Катин. Который она, по-твоему, в ведро носит.

Олеся перестала крутить ключи. Посмотрела на Катю, на кастрюлю, на меня. На столе у сахарницы лежали записка и Катин телефон, экраном вверх.

– Мам, ты о чём?

– Ты мне что про Катю говорила? – спросила я. – А ей что про меня? «Глебу ни слова». Это ты ей писала?

– Мам, ну я не так сказала. Ну то есть она не так поняла. Глеб же сам –

– Глеба я вечером сама спрошу, – сказала я.

Олеся замолчала. Брата она знала: Глеб врать не умеет и не станет. Скажет своё «нормально», а за ним ещё пару слов, и этих слов ей хватит.

Она шагнула в прихожую и сняла с крючка свою сумку, хотя ещё не уходила. Стала застёгивать молнию и никак не могла её свести, бегунок соскакивал. Подбородок у неё задрожал.

– А мне что? – сказала она. – Вечно в проходной? У меня парни на раскладном кресле спят, валетом, мам. Нас четверо в одной комнате, а их двое в целой квартире. Им всё, а нам что?

Я смотрела на неё и видела не тётку в пуховике, а свою девочку, которой всю жизнь говорили: Глеб маленький, уступи. И мне было её жалко. Очень жалко. Только враньё от этого враньём быть не перестало.

– Про проходную надо было мне говорить, – сказала я. – Мне. А не Кате врать, что я их выгоняю. И не меня каждую субботу к этому холодильнику гонять.

– Мам, я же для детей.

– Для детей не врут, – сказала я. – Для детей просят. Ты меня хоть раз попросила?

Олеся открыла рот и закрыла. Катя стояла у окна и смотрела в пол. Ей, я видела, хотелось провалиться к соседям снизу.

– В понедельник иду в МФЦ, – сказала я. – Дарственную на Глеба оформлять. Чтобы ни у кого больше вопросов не было. А про твоё жильё поговорим потом, отдельно, когда сама придёшь и скажешь честно. И домой я сегодня сама.

– Мам!

Я отвернулась к плите. Олеся постояла ещё, дёрнула молнию, так её и не застегнула и пошла к двери. Катя за ней не пошла. В прихожей щёлкнул замок, потом загудел лифт.

Я подошла к окну. За стеклом уже смеркалось, у подъезда горел один фонарь. Олесина машина стояла прямо под ним. Минуты две ничего не происходило, потом зажглись фары, и машина уехала. Одна, без меня. Первый раз за всю осень я в эту субботу не сидела у неё на переднем сиденье.

Я вернулась к плите. Мешать там было нечего, но я всё равно взяла шумовку. Дочь у меня одна, и сегодня я её выставила, при невестке, в пуховике и с незастёгнутой сумкой. Правильно ли я сделала? Тогда я на этот вопрос не ответила, да и сейчас не очень. Знаю одно: по-другому было нельзя, иначе Катя через неделю снова листала бы объявления, а Олеся снова ждала бы меня внизу в машине со своим вопросом.

Катя подошла сзади и молча взяла у меня шумовку. Положила её на блюдце. Я была ей за это благодарна, хотя ничего не сказала.

К пяти бульон был готов. Я налила немного в ложку, остудила и протянула Кате.

– Сама, – сказала я.

Катя окунула палец, сжала его с большим, подержала и разжала. Пальцы отошли друг от друга не сразу, с усилием.

– Липнут, – сказала она и подняла на меня глаза.

– Липнут, – согласилась я. – Значит, к утру встанет.

Дальше мы работали молча и быстро, в четыре руки. Процедили бульон через сито с марлей. Мясо разобрали руками, ещё горячее, косточки в одну миску, мясо в другую. Резали ножом, не мясорубкой, мелко, но чтобы волокна было видно. Чеснок я учила давить не в бульон, а прямо на мясо в формах, так он не горчит.

Катя разлила бульон по трём своим мискам и одной глубокой форме. Руки у неё были красные от горячего, и она дула на пальцы. За окном совсем стемнело, и Катя включила свет над плитой. Кастрюлю мы отмыли вдвоём, она мыла, я вытирала, и полотенце у меня в руках было уже третье за день.

Горячее на холод не ставят, это я Кате тоже сказала, и формы час остывали на подоконнике у открытой форточки. Потом я открыла холодильник и поставила их на среднюю полку, туда, где утром лежала записка. Ладонью к задней стенке я в этот раз не полезла. Закрыла дверцу и всё.

С доски я взяла маркер и написала под Глебовым «купи хлеба»: «В субботу пробуем Катин. Т.И.»

Катину записку я сложила вчетверо и убрала в сумку, в кармашек, где у меня лежат рецепты. Собираю я их там много лет, а такого ещё не было.

– Глебу я вечером сама позвоню, – сказала я. – Всё расскажу. А ты ему про весну скажи сама, что это неправда. Ему от тебя будет легче услышать.

Катя кивнула и спросила, всё так же вполголоса, через своё окошко:

– Вы придёте? В субботу?

– Приду, – сказала я. – Позвоню снизу, как люди.

Катя хотела что-то ответить, но я её опередила. Это надо было сказать сейчас, пока я не передумала и пока на кухне никого, кроме нас.

– Ты меня прости за холодильник, – сказала я. – За все эти субботы. Я ведь сама клялась, а сама и полезла.

– Да я уже простила, – сказала Катя. – Ещё утром, когда вы крышку от гречки на место положили. Тихо так, двумя пальцами. Я тогда и подумала, что вы не злая. Вы просто не знали.

Я достала из кармана кофты ключи. Кольцо было тугое, и я долго возилась с ним, пока Катя вытирала руки. Потом сняла ключ с красной биркой и передала его Кате, прямо в её маленькую ладонь, ещё пахнущую чесноком.

Зоя Чернова