Рукавица

Тобика они похоронили в марте, за баней, у крыжовника, и Толя копал сам, хотя земля ещё не отошла от морозов.

Псу было шестнадцать. Обычная дворняга, взятая когда-то из коробки у магазина, рыжая с чёрной спиной, размером с большую кошку, но с характером сторожевой. Он прожил у них всю жизнь Гошки: сына привезли из роддома, когда Тобик уже второй год жил во дворе.

Умер он не мучительно, ночью, на своём месте — поперёк порога между кухней и коридором, головой к двери. Он там лежал все шестнадцать лет, хотя в углу стояла лежанка. Наташа шестнадцать лет через него переступала с кастрюлями и бельём для сушки.

Толя после этого замолчал.

Не в смысле обиделся, а буквально: перестал разговаривать. Приходил с пилорамы, ел, шёл в гараж, там что-нибудь пилил или просто сидел. На вопросы отвечал «ага», «не знаю», «потом». Первую неделю Наташа думала — переживает. Потом месяц. Потом полгода.

Гошка, пятнадцати лет, поплакал два дня и как-то отпустил, потому что в пятнадцать лет отпускается легче.

Наташа отпустила по-своему: убрала лежанку в сарай, вымыла порог с содой и перестала покупать в магазине дешёвые куриные шеи, которые брала шестнадцать лет по привычке.

В мае она спрашивала про нового щенка.

— Никаких больше собак, — сказал Толя, и это было самое длинное, что он произнёс за весну.

Кот появился в сентябре.

Наташа увидела его на дровнике: серый, взрослый, облезлый на боку, с рваным ухом. Он смотрел на неё без всякого интереса и не боялся. Она вынесла ему остатки супа, и он поел, но подходить к себе не дал.

В посёлке кошек ходило много, у всех соседей были свои, и никто этого кота не признал.

Неделю он жил на дровнике. Потом на крыльце. Потом Наташа обнаружила его в сенях, за резиновыми сапогами.

— Выгони, — сказал Толя.

— Толь, холодно же уже.

— Выгони, я сказал.

Она не выгнала, но и в дом не пускала, и кот сам это понял: сидел в сенях, выходил гулять, приходил, ел с блюдца у двери и глядел на всех сверху вниз.

Ласковым он не был совсем. На руки не давался, гладить позволял по своему выбору и мог ни с того ни с сего цапнуть за палец. Гошка называл его бандитом.

Первое совпадение Наташа заметила в конце сентября.

Она мыла посуду, обернулась — и переступила. Автоматически, не думая, тем самым движением, каким переступала шестнадцать лет.

Кот лежал поперёк порога между кухней и коридором. Головой к двери. Не в углу, где было тепло от печки, не под столом, не на стуле — на этом самом месте, где сквозит и где много лет подряд лежал Тобик.

Она постояла с тарелкой в руках.

Потом сказала себе, что порог — просто удобное место, откуда видно оба помещения, что кошки всегда ложатся в проходах, что это ничего не значит.

Кот пролежал там весь вечер. И на следующий. И через неделю Гошка, пробегая, наступил ему на хвост и обругал его в точности теми словами, какими всегда ругал Тобика.

Второе совпадение обнаружилось в октябре.

Толя никогда не звал Тобика по имени. Он свистел, сунув два пальца в рот. Пёс мчался с любого конца улицы. Соседи говорили, что этот свист у них по всей Слободке слышно.

В тот вечер Толя вышел на крыльцо покурить, и Наташа услышала через открытую форточку, как он свистнул.

Она вышла посмотреть.

Толя стоял на крыльце с сигаретой, а кот сидел перед ним на дорожке, задрав голову. Пришёл. Из дальнего конца огорода.

— Он на свист твой пришёл, — сказала Наташа.

— Совпадение, — сказал Толя.

— Ну ты же свистел.

— Я по привычке.

И ушёл в гараж.

Наташа потом проверила сама, потому что не могла не проверить. Она звала кота «кис-кис», сыпала корм, стучала блюдцем — он подходил, когда хотел, как все коты. Гошка звал по-всякому. Кот приходил или не приходил.

На свист он приходил всегда.

Наташа свистеть не умела и попросила Гошку. Гошка свистел громко, но по-своему, и кот не реагировал.

Тогда она перестала проверять, потому что ей стало нехорошо.

Она вообще человек не суеверный: работает в бухгалтерии, гороскопы не читает, в приметы верит ровно настолько, чтобы не свистеть в доме. Но проверять больше не стала.

А в ноябре была рукавица.

У Толи в кладовке, на гвозде, висели рабочие рукавицы с пилорамы — брезентовые, с обрезиненной ладонью. Тобик, когда хозяин приходил с работы, всегда приносил ему к двери одну из них. Не тапок, не мяч, не палку — рукавицу, всегда левую, всегда одну и ту же, самую драную. Толя ругался, что пёс её измочалит, и всё равно каждый раз брал её из собачьих зубов, а потом трепал Тобика по загривку.

Рукавицы после марта Наташа сняла с гвоздя и убрала в ящик под верстак, потому что смотреть на них было больно.

В тот ноябрьский вечер Толя пришёл в седьмом часу, разулся в сенях, зашёл в кухню.

И встал.

На полу у двери лежала рукавица. Левая, самая старая, с прогрызенным большим пальцем.

Кот сидел рядом.

Ящик под верстаком был закрыт. Наташа проверила потом трижды, и он был закрыт, и открыть его кот не мог — ящик тугой, она сама его открывала двумя руками.

Толя стоял и смотрел вниз секунд, наверное, двадцать.

Потом присел, поднял рукавицу, повертел в руках и положил на табурет.

— Пусть в доме живёт, — сказал он. — В сенях холодно.

И это была первая фраза, которую он сказал в этом доме за восемь месяцев не по делу.

Кот окончательно перебрался в дом в тот же вечер и лёг на пороге между кухней и коридором.

Толя стал разговаривать. Не сразу, не за один вечер — постепенно, к Новому году. Сначала спрашивал про Гошкину школу, потом рассказал про новый станок на пилораме, потом однажды за ужином вспомнил, как Тобик в две тысячи двадцатом сожрал пол противня пирожков и три дня потом ходил виноватый.

Наташа думает, что дело было не в коте и не в рукавице. Дело было в том, что человеку восемь месяцев некуда было деть свою вину: пса он в последний год недоглядел, свозил к ветеринару только когда тот перестал вставать, и думал об этом каждый день. А тут появилось о ком заботиться.

Наташа слушала и не подавала виду, что у неё дрожат руки.

— Как назовём? — спросил как-то Гошка про кота.

— Никак, — сказал Толя. — Кот.

Так его и зовут: Кот. Он живёт у них третий год, спит на пороге, приходит на Толиков свист и раз в неделю притаскивает откуда-нибудь рукавицу — уже не ту, ту Толя убрал совсем, а любую, какую найдёт, и не только свою: приносил от соседей, из чьей-то машины, один раз новую, с этикеткой.

Толя каждый раз берёт и говорит: «Спасибо, брат».

Гошка однажды спросил у матери прямо — думает ли она, что это Тобик.

Наташа тогда вытирала стол и ответила, что нет, конечно, не думает, потому что так не бывает и она не малолетняя. Ответила твёрдо, и Гошка поверил.

А сама она думает вот что: неважно, кто это. Важно, что муж опять с ней разговаривает.

Заметки на полях