Живое

Тетка смотрела на Петровича со смесью брезгливости и возмущения. Словно тот вышел на улицу в одних подштанниках, к тому же нестиранных.

— Нельзя здесь с собаками!

— Это же лесопарк...

Петрович взял Фильку на короткий поводок.

— И что? Это повод его запакостить? — теткин голос набирал децибелы.

— У меня пакетики есть, — Петрович продемонстрировал рулончик.

— Знаю я вас. Носите в кармане кульки для отмазки. Ни разу не видела, чтобы вы за своими ша*вками убирали. А здесь люди ходят! Дети играют!

Петрович попятился, Филька прижал уши.

— Управы на вас нет! Вот я сейчас позвоню куда надо, пусть оштрафуют.

Тетка полезла за телефоном.

Связываться не хотелось, и Петрович потянул Фильку к автобусной остановке. Пес обиженно посмотрел на хозяина. Только ведь пришли. А понюхать кустики, дела свои сделать?

— Потерпи, родное сердце, через четыре остановки пустырь, — пообещал Петрович и нацепил на песий рыжий нос намордник.

Филька только вздохнул. Он потерпит.

Хозяин не виноват. Что-то случилось с людьми в этом городе. Они вдруг все разом возненавидели собак...

*****

Подошел автобус, раззявил двери. Внутри Фильке захотелось стать невидимым. Он жался к ногам Петровича, надеясь, а вдруг пронесет. Не заметят, не станут ругаться.

Не пронесло.

— В такси ездить надо, раз такой любитель собак! — сказал здоровенный мужик, узрев Фильку. — С какой стати я должен собачатиной всю дорогу дышать? А потом еще и брюки от шерсти чистить.

— Да он же ничем не пахнет, и от вас далеко, — пролепетал Петрович.

Мужик посмотрел на него, как на таракана, ответом не удостоил. Плюхнулся на сидение, опередив старичка с палочкой, и вперился в телефон.

Впрочем, выдохнуть спокойно Петровичу не дали.

— Держите свою собаку крепче, у меня тут ребенок, между прочим! — раздался сбоку истеричный женский голос.

Петрович повернулся. Какая-то упитанная дамочка средних лет сидела, обняв сумки, и возмущенно разглядывала их с Филькой. Сбоку от нее, привалившись к окну, возил пальцем по экрану такой же откормленный пацан лет двенадцати.

— Вы песика лучше на руки возьмите, — посоветовал старичок с палочкой, цепляясь за поручень рядом с Петровичем. — На следующей остановке народищу будет!

— Спасибо, — Петрович подхватил Фильку.

Автобус тряхнуло, старичок едва не упал упитанной дамочке на колени.

— Простите...

— Держаться надо или дома сидеть!

Петрович не выдержал:

— Вы бы лучше пацана своего подняли, чтобы место дедушке уступил!

— Зря вы... — шепотом начал старичок, но закончить не успел.

— А с какого это перепугу? Мы, чай, не даром едем. Имеем право сидеть!

Лицо дамочки стало пунцовым, глаза сузились, почти потонули в щеках, голос ушел в ультразвук.

Мальчишка остался безучастен. Все так же пялился на экран, пухлый палец монотонно двигался туда-сюда.

Петрович двинулся к выходу. Ему через одну выходить, но потом ведь не выпустят. Надо заранее.

Старичок поковылял за ним.

— Не стоило связываться. Таким ничего не докажешь, а я сейчас выхожу. Удачи вам, — прошелестел он.

Двери раскрылись. Людская волна едва не снесла старичка, но он умудрился выплыть. Петрович помахал ему из окна. Тот улыбнулся и побрел восвояси.

«Не хочу быть совсем старым, — подумал Петрович. — Сколько ему, интересно? Лет восемьдесят? Тяжко, наверное. Мне вот шестьдесят шесть, и то нелегко. Озверел народ. На всех кидается...»

И только он это подумал, его толкнули под ребра. Молодая женщина ледоколом проталкивалась вперед.

— Мужчина, чего вы тут встали? Проходите в середину и там со своей собакой целуйтесь!

— Да я выхожу сейчас...

— А я вхожу!

Она воткнула острый каблук ему в ногу. Петрович ойкнул, хотел было возмутиться, но не стал. Без толку! Надо скорее на воздух. Филька того и гляди лопнет. Ругаться нет времени. Да и не умеет он, если честно.

Двери, наконец распахнулись, и автобус выплюнул их у промзоны. Свобода!

*****

Пейзаж пустыря удручал. Заброшенная стройка, вокруг нее грязь, тропинка-ниточка вьется сквозь чахлое разнотравье, лужи, лысые кустики тянут тонкие ветки к небу.

Словно здесь навсегда утвердился ноябрь. И чихать он хотел, что во всем остальном мире весна.

— Ладно, Филька, не до жиру. Гуляй, — Петрович снял с рыжего носа намордник, отцепил поводок.

Пес рванул по тропинке. Не до красоты ему. Главное, никто не кричит, не ругает, можно побегать да справить нужду.

Петрович присел на бетонный блок, валявшийся в траве, вытянул ноги...

И тут же откуда ни возьмись появилась бабуся, остановилась напротив Петровича, руки в бока уперла:

— Ишь, восседает он, словно на троне! Давай, пустобреха своего лови.

— Да вам-то он чем помешал?

— А кто его знает, что у него в башке? Возьмет и цапнет. Для вас специальные площадки построили. Вот там и сюсюкайте с собачатиной своей!

Петрович готов был сам цапнуть бабусю. Но только тихонечко застонал.

Ну как объяснишь ей, считающей себя правой, что площадок в городе раз-два и обчелся. Что они так старались уйти от всех подальше, чтобы не мешать.

Да если бы у них был выбор, разве потащились бы они на этот забытый богом грязный пустырь.

— Филька, домой, — позвал он.

Пес послушался, прибежал.

— Тьфу, клоп какой-то, а не собака, — поморщилась бабуся. — Но все равно: не положено здесь гулять, значит, не положено!

И она пошагала по тропинке к домам, возвышающимся вдалеке...

*****

Петрович так устал за это утро, что мечтал поскорее попасть домой. Было жалко Фильку, себя, этот город, который ненавидит все живое.

Но, как оказалось, их испытания еще не закончились. У парадной восседал ужас всех окрестных собак и кошек. В паспорте он значился как Эдуард Сигизмундович и носил говорящее прозвище – Душегуб.

Лет ему было столько же, сколько и Петровичу. Он тоже недавно вышел на пенсию. И то ли с тоски по работе, то ли просто от вредности характера взялся Душегуб блюсти чистоту двора и подъезда.

Цеплялся к дворникам, ругал автомобилистов, костерил подростков. А животных и вовсе готов был слопать живьем.

Сегодня он скучал. И очень обрадовался, завидев Петровича с Филькой.

— Здравствуй, сосед, — начал он сахарно. — Песика выгуливал?

Петрович кивнул, но шаг не замедлил.

— Чего же это ты, и поговорить со мной не хочешь? А у меня есть что сказать. Будь любезен, присядь...

Липкая вежливость Душегуба настораживала, но Петрович остановился.

— Я тут сегодня на променад с утра вышел. Для здоровья полезно. И что ты думаешь я нашел прямо у скамейки?

— Неужто золотой слиток? — ляпнул Петрович и тут же пожалел.

Глаза у Душегуба сделались колючими, злыми:

— Да нет, любезнейший, не слиток. А продукт жизнедеятельности одного бесполезного и гавкучего организма!

— Сигизмундыч, отстань, — взмолился Петрович. — Ну чего ты к Фильке прицепился? Ты этот продукт что, на экспертизу носил? Мы возле твоей лавочки даже не останавливались.

— Может так, а может и нет! Но я меры-то приму, имей в виду, сосед. Да и дог*хантеры не спят. Ты за собачкой своей получше следи. Как бы чего не вышло... — голос Душегуба сочился елеем, глаза источали ненависть.

Петрович схватил Фильку на руки и чуть ли не бегом бросился в парадную.

Как же хотелось врезать Душегубу. Но нельзя. Возраст не тот, чтобы мор*добой во дворе устраивать. Да и беды потом не оберешься...

*****

Чуть успокоившись, Петрович позвонил сыну. Хотелось поговорить с кем-то умным, родным, чутким.

— Привет, папа, — раздалось в трубке, немного раздраженно, или показалось?

— Здравствуй, Лешка. Как дела? Как работа?

— Нормально все. У тебя что-то важное? А то я занят.

— Да не то чтобы важное... Просто затюкали нас с Филькой. Гулять нигде с ним нельзя, в транспорте ездить нельзя. Еще и сосед психованный угрожает. Люди совсем осатанели.

— Ну, а чего ты хотел? Я тебе еще когда мама жива была говорил, что собака в городе – это блажь! Рыбок бы лучше завел. Красиво, нехлопотно, к тому же нервы успокаивает.

— Иди ты, Лешка!

Петрович в сердцах бросил трубку.

— Эх, Филька... — он взял песика на руки и опустился на диван. — Родной сын – и то меня не понимает. И его город отравил. Рыбки! Тоже мне, придумал. Да какой из рыбы друг? Она же хладнокровная!

Филька вздыхал, сочувствовал, но помочь ничем не мог. Слишком он мал, чтобы тягаться с целым огромным городом...

*****

В начале лета Петрович совсем захандрил. Филька прямо слышал, как тяжелые мысли крутятся в голове хозяина.

И однажды тот выпустил их наружу:

— Чего я приклеился к этой квартире? Работа моя кончилась, жена тоже... кончилась. Лешке не до меня. Он на свою-то жизнь времени найти не может. Мужику под сорок, а семьи даже в планах нет.

Один ты у меня и остался. Тебе тут плохо, мне тут плохо. Какой из этого вывод? Надо менять дислокацию!

Филька не сразу понял, что хозяин имел в виду. Но тот стал подолгу засиживаться перед ноутбуком. Иногда поднимал Фильку к монитору, показывал разные фото и спрашивал:

— Ну как? Тебе нравится?

На фотографиях были домики, маленькие, не то что их панелька. Вокруг домиков цвели цветочки, стояли деревья. Хорошие картинки. Симпатичные. Филька вилял хвостом.

— Одобряешь, значит? И по мне вроде ничего. Только вот у этого цена высоковата, а этот находится черт-те где. Ладно, еще повыбираем...

К середине лета Петрович определился. Выбрал для себя новую «дислокацию». А потом позвал сына, чтобы посоветоваться, и они громко ругались.

— Ну что же тебе неймется, папа? Квартира хорошая, все под боком. На кой тебе деревня?

— Я взрослый мужик! Могу жить, как я хочу, или у тебя разрешение получить надо? — возмущался Петрович.

— Папа, ты пенсионер.

— И что? Я же не развалина древняя. Руки-ноги на месте, голова тоже работает. Да и родился я в деревне, между прочим. Не пропаду.

— Какая разница, где ты родился? Ты же всю жизнь в городе прожил. У вас с мамой даже дачи не было.

— Она землю терпеть не могла. Вот и не было. А я твою мать любил, поэтому не настаивал. Теперь-то ей все равно... Имею полное право переехать.

— Делай, что хочешь! — сдался Леха. — Только квартиру, ради бога, не продавай. С деньгами я помогу. Зато когда наиграешься в сельского жителя, будет тебе куда вернуться.

На том и договорились.

Дом Петрович выбрал крепкий, даже ремонта особого не потребовалось. Оформились тоже быстро, и в конце августа Алексей перевез их с Филькой на новое место...

*****

Деревня Фильке понравилась. От запахов голова кружится и нос с ума сходит.

Двор большущий. Пока в каждый уголок сунешься, месяц пройдет, не меньше. А уж про окрестности и говорить нечего. Чтобы их изучить, целой песьей жизни не хватит.

И главное, люди вокруг другие. Соседка познакомиться сразу зашла, на пироги пригласила. Фильку по голове потрепала.

Кошки, собаки за каждым забором. Да и не только они. Рогатые козы, ушастые кролики, крикливые петухи. Филька таких лишь в телевизоре видел.

Пока Петрович с Алексеем машину разгружали, он как ошалелый носился. Восторг распирал, свобода пьянила.

Потом они все вместе отдохнуть решили. Хозяин с сыном на лавочке у дома устроились, Филька в ногах лег. Они разговаривали, он слушал.

— Ну, сын, спасибо тебе. Ты в гости-то приезжать будешь?

— Постараюсь.

— Уж постарайся. Хорошее же место, признай, не вредничай.

Алексей помолчал, потом кивнул:

— Пожалуй. Главное, чтобы вам тут хорошо было.

— Будет, — пообещал Петрович.

— А если что не так, возвращайтесь.

— Надеюсь, не придется.

Филька был согласен с хозяином: не придется! Ну не может быть плохо там, где любят живое.

Автор АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО