ОТПУЩЕНИЕ ГРЕХОВ

Я даже не думал и не гадал, что мой сын Дмитрий станет священником, что я, когда-то носивший его на своих плечах, лежавший с ним маленьким в детской больнице, ставивший его в угол за детские проказы, ходивший на школьные родительские собрания и учивший его премудростям жизни, буду стоять накрытый его епитрахилью и исповедывать Господу свои грехи, что буду ожидать разрешительную молитву и отпущение грехов.

Пришёл как-то сын пособоровать мою тёщу – свою родную бабушку, она сильно болела, и так же пособоровать меня и супругу. Но перед этим я попросил его, чтобы он меня исповедовал. И вот после прочтения молитв стою я пред святым Распятием и Евангелием и говорю:
– Я, раб Божий Сергий, исповедую Тебе, Господи, свои грехи, грешен: празднословием, лукавством, не хранением очей, прелюбодеянием в сердце своём, неправдоглаголанием, чревоугодием, рассеянностью ума… – и в завершении говорю: – Прости меня, Господи.
А батюшка и спрашивает:
– Всех ли простил или на кого-то злобу или обиду имеешь?
– Да нет, – отвечаю, – нету у меня врагов, все друзья, всех люблю, ни злобы, ни обиды ни на кого нету.

– А мне картошку с бумажками в сапоги клал?
И тут я вспомнил, как он приходил к нам с женой по какому-то делу. Разулся на веранде, а я по своей дурной привычке ему в один сапог картофелину в самый носок засунул, а в другой – кусок скомканной бумаги положил. Эта привычка у меня давно, я не помню у кого её перенял. Я многим, кто приходил к нам подкладывал в обувь всё, что попадало под руку, будь-то грецкий орех, яблоко, морковь, ну, в общем, не важно что. И с тех пор все приходящие, прежде чем обуться, проверяют обувь руками или просто вытряхивают её. Но бывает, что второпях или по забывчивости обуваются, смеются и бранятся на меня, как будто это я виноват.
– Да, батюшка, – отвечаю, – клал тебе в сапоги картошку и бумагу.
– А Рукожопа желал мне увидеть во сне?
И тут я вспомнил – копали мы по осени в огороде картошку. Выкопаем лунку, выбираем её, складывая в кучки, чтобы она сразу же просыхала, а потом все вместе собираем в вёдра и уносим в сарай, затем сортируем, когда придёт время, и уже оттуда относим на хранение в погреб. Как только мы докопали последнюю картофельную делянку, у батюшки зазвонил телефон, и он, с кем-то оживлённо беседуя, направился к своему дому.
– Ты куда? – спрашиваю. – А как же картошка?
– Всё, пап, дальше сами, у меня – дела.
– Какие дела? Дела подождут, давай на картошку!
Сын, не глядя на нас с женой, махнул рукой и пошёл. Вот тогда-то я шутя и крикнул ему во след:
– Чтоб тебе каждую ночь Рукожоп снился!
И тут же забыл, а он, оказывается, запомнил. Ну песня такая есть, видео клип в интернете про Рукожопа:
Кто в стену гвоздь не смог забить,
Кому нельзя посуду мыть,
Кто не закончит ничего
Да потому что у него
Из жопы рученьки растут.
Кто скажет, как его зову?
Ру-ко-жо-пый!
Ру-ко-жо-пый!

– Да, батюшка, – отвечаю я, – желал.
– Берёшь ли свои слова обратно?
– Беру, батюшка.
– Обещаешь, что он мне больше не будет сниться?
– Обещаю, – отвечаю я, а сам думаю: «Как же обещать? Это ведь не в моей власти».
– А первак мой, который мне люди на травяную настойку пожертвовали, водой разбавлял?
И я вспомнил, как с тяжелейшего похмелья просил у него вино, а он не дал, ссылаясь на то, что вино, которое у него есть, предназначено для служебных дел. И я, выждав момент, когда он вышел во двор, открыл двухлитровую банку первака (самогона), налил себе чуть больше половины кружки, быстренько выпил, а в банку воды из электрочайника долил, и тем самым «спалился», думал, что в нём кипячёная вода, но просчитался, чайник набрать-то набрали, но воду ещё не закипятили, и чистый как слеза первачок сразу же помутнел.

 Но батюшка это заметил не сразу.
– Да, разбавлял, батюшка.
– А видео мне с выступлением Эдварда Радзинского слушать присылал?
Я помню, как сын в детстве не переносил речи Радзинского, когда того показывали по телевизору, не любил он его выступлений, его жестов и голоса. Вот я и прислал ему шутки ради на электронную почту попавшегося в интернете его «любимчика».
– Да, – отвечаю, – присылал.
– Каешься ли в своих согрешениях? – спрашивает священник.
– Да, – отвечаю я, – каюсь.
И сын, вздохнув, прочитал надо мной разрешительную молитву и отпустил грехи мои тяжкие. После чего провёл таинство великого соборования.

Сергей Юрченко-Целищев