Сокращение штатов

Алёна стала женщиной легкого поведения, когда ей исполнилось пятьдесят.

Не то чтоб эта древнейшая профессия была мечтой её жизни или целью к которой она стремилась. Нет. Это, безусловно, был вынужденный и отчаянный шаг в неизвестность. А начиналось всё обыкновенно, как у всех.

Незадолго до обозначенных выше событий, Алёну вызвал к себе в кабинет зам директора по кадрам, что само по себе не сулило ничего хорошего. Алёна двадцать шесть лет служила сотрудником зоологического музея, будучи по образованию биологом. В музее она курировала отдельную развернутую экспозицию, посвящённую эволюционному учению Чарльза Дарвина.

На ответственном хранении у Алёны, в числе прочих экспонатов, состояли редкие породы домашних животных, а также единственное в мире чучело пингвина-альбиноса — предмет гордости Алёны и зависти коллег.

— Проходите, Алёна Григорьевна, садитесь, — с трудом выдавил из себя замдиректора по кадрам.

Его голос звучал так, как будто зама только что слегка придушили. Возможно, данный дефект был следствием многочисленных ангин, перенесённых в детстве, но вероятнее всего причиной послужило пагубное пристрастие начальника к алкоголю и кубинским сигарам.

Алёна послушно села.

— Алёна Григорьевна, администрация музея с великим сожалением вынуждена предупредить вас о грядущем сокращении штатов. Музею трудно выживать в сложившейся экономической ситуации, вы должны нас понять... Через два месяца, с полной выплатой всех положенных по закону материальных средств. Дела передавайте старшему научному сотруднику Курочкину. У меня всё. Можете идти.

Алёна встала и на негнущихся ногах направилась к выходу из кабинета.

Очнулась она, лёжа на антикварном кожаном диване в приёмной. Нервная секретарша совала ей под нос нашатырь, замдиректора по кадрам замер неподалёку с графином воды и стаканом в руках. В этот момент до Алёны наконец дошло подлинное значение слова «катастрофа».

Причины сокращения крылись под пологом каких-то неведомых придворных тайн. Безусловно, важную роль сыграла зависть сотрудников по поводу чучела пингвина-альбиноса. Самое печальное во всей этой истории было то, что Алёна в жизни ничего больше не умела. Абсолютно ничего.

У неё не было мужа, детей, не было даже отдельной квартиры. Алёна с престарелой, больной мамой ютилась в крохотной комнатке коммуналки, неподалёку от работы, на углу Среднего проспекта и Одиннадцатой линии Васильевского острова. Никогда в жизни она не готовила себе еду и имела весьма априорное представление о том, как включаются стиральная машина и пылесос.

Трудно описать словами весь сонм чувств, нахлынувший на Алёну в этот трагический день, но тем не менее на следующее утро она, как всегда, была на работе в положенный час.

Старший научный сотрудник Курочкин торжествовал. Алёна тянула с передачей дел как могла, но несмотря на это Курочкин уже чувствовал себя полноправным хозяином экспозиции.

Шли дни, недели, и, наконец, два месяца истекли. Наступил последний Алёнин день в музее. Это был канун дня её пятидесятилетия.

Алёна надела самое красивое из двух своих платьев — зелёное, в стиле бохо. Приколола к нему брошку, купленную по случаю на Апрашке за сорок девять рублей, с двумя красными пластмассовыми бусинами на булавке.

Войдя в первый экспозиционный зал, Алёна открыла ключом витрину с чучелом пингвина-альбиноса и обняла его, как лучшего друга, несмотря на яростные протесты старшего научного сотрудника Курочкина. Всё-таки двадцать шесть лет вместе с пингвином это не шутка.

Затем Алёна направилась в бухгалтерию и получила причитающиеся ей расчётные средства, в том числе два оклада вперёд, что в совокупности составило немыслимую сумму в двадцать две тысячи рублей. В отделе кадров ей выдали трудовую книжку, которую Алёна с юности не держала в руках.

Книжка была как экспонат из далёкого прошлого. Начальные записи в ней велись перьевой ручкой.

— Анахронизм, ископаемое, — произнесла Алёна, и непонятно было, к чему относятся её слова.

Алёна медленно брела в сторону дома по Университетской набережной, рассеянно глядя по сторонам. Как вдруг, наткнувшись на трафаретную надпись, сделанную белой краской на асфальте, остановилась. Надпись гласила: «работа для девушек», и содержала номер мобильного телефона.

Я думаю, не лишним будет здесь упомянуть и то, что Алёна, несмотря на свой далеко не юный возраст, подсознательно всё ещё продолжала относить себя к категории девушек. Вероятно по этой самой причине объявление на асфальте не вызвало у Алёны ни подозрения, ни когнитивного диссонанса.

Алёна порылась в своей видавшей виды сумке, достала карандаш и на краешке расчётного листка записала номер телефона из объявления.

Придя домой, она направилась в ванную, включила кран и набрала номер на мобильном. На другом конце быстро сняли трубку, мужской голос с кавказскими интонациями громко крикнул в ухо Алёне: «ДА!»

— Я по поводу объявления на Университетской набережной, — робко начала Алёна.

— Ну?

— Я по поводу работы для девушек, — уточнила Алёна.

— Работы очень много, дорогая, работы невпроворот!

— А зарплата?

— Зарплата сдельная, договорная! Больше работаешь — больше получаешь! Ты как работать будешь, по вызову или в стационаре?

— Я в стационаре, — почему-то ответила Алёна, — а когда можно приступать?

— Да хоть завтра,— хохотнул кавказец.— Я обычно кастинг сначала устраиваю, но вижу, что ты девочка деловая, с опытом. Приходи завтра к пяти на переулок Гривцова 14, вход со двора, магазин «Индийская роза».

И повесил трубку.

Алёна услышала короткие гудки и подумала, что не успела ничего спросить о характере предлагаемой работы. Но отступать ей не хотелось, жизнь должна продолжаться, нельзя же сказать маме о том, что её сократили в музее. Это может подорвать мамино и без того пошатнувшееся здоровье.

Алёна проснулась в половине третьего, стараясь не производить лишнего шума, пошла в ванную, быстро почистила зубы, приняла душ и вернулась в комнату. Надела вчерашнее платье, брошку и без четверти четыре вышла на улицу.

Путь был неблизким, общественный транспорт ещё не ходил. Было прохладно и сыро, но все мелкие погодные неприятности искупала белая ночь и красота любимого города. Алёна без особого труда преодолела расстояние. Она любила ходить пешком; это, пожалуй, было то, что она умела делать, помимо своей работы в музее.

Без десяти пять Алёна стояла во дворе дома 14 по переулку Гривцова. Перед ней располагались ступеньки, ведущие в полуподвальное помещение. Преграждающая путь ржавая дверь вопиюще заявляла о себе надписью «Индийская роза».

Алёна подёргала ручку, дверь была заперта.

Она в замешательстве отступила на несколько шагов назад.

Вдруг дверь с шумом распахнулась, из неё выпорхнула парочка молодых нетрезвых девушек и лысоватый, но весь покрытый густой шерстью мужик кавказской наружности.

Мужик сфокусировал свой взгляд на Алёне.

— Ты кто? — послышался уже знакомый по телефонному разговору голос.

— Я вам звонила по поводу объявления на набережной, про работу для девушек, — напомнила Алёна.

— А! Так я же велел тебе прийти в пять.

— Сейчас пять часов пять минут.

— Вот дура! В пять вечера. А сейчас я хочу спать. А впрочем заходи, раз пришла. Какая же ты «девушка»?! Тебе лет-то сколько? — кавказец жестом указал на дверь в подвал, и Алёна нерешительно шагнула вперёд.

— Сегодня суббота, и завалялся тут один постоянный клиент. Правда, он так уже накидался, что ему сейчас до фени твой возраст. Вон та розовая дверь. Иди, работай! Такса у нас тысяча в час, половину заработка отдашь мне. Иди. — С этими словами он подтолкнул Алёну к указанной двери.

Алёна вошла, не успев понять, что произошло. Интерьер комнаты, несмотря на то, что помещение располагалось в подвале, был довольно приятным и даже с претензией на изысканность. Стены были обтянуты тканью розового цвета, мягкая мебель выполнена в стиле гарнитура генеральши Поповой из «Двенадцати стульев» с тканью в тех же тонах; огромная кровать под балдахином из всё той же задрапированной ткани возвышалась доминантой посреди.

На кровати лежал грузный мужчина, забывшись сном. На сервировочном столике и на полу валялись бутылки из-под водки и дорогого импортного Моёт.

Алёна подошла ближе. Черты лица мужчины показались ей смутно знакомыми...

Нельзя сказать, что в этот момент в голове Алёны созрел план мести. Нет, просто как бы ни была она наивна, у неё всё же наконец хватило ума догадаться, какого рода работа предлагалась девушкам в том злосчастном объявлении.

Алёна торопливо принялась снимать с себя одежду, бросая её на стул, стоявший около кровати. Раздевшись, она легла рядом со спящим, стараясь выглядеть непринуждённо и сексуально, насколько это вообще было возможно.

Мужчина пошевелился, сонно пошарил рукой по постели. Нащупав Алёну, обнял её, открыл глаза и тут же отшатнулся, вскочил на ноги, даже протрезвел от ужаса.

— Алёна Григорьевна! Что вы здесь делаете? Как? Где я?! Почему вы голая?! — завопил откуда-то вдруг прорезавшимся высоким фальцетом замдиректора по кадрам.

— Я теперь здесь работаю, — ответила Алёна, удивляясь новым ноткам металла в своём голосе. — Вы же меня вчера сократили.

— Алёна Григорьевна! Это всё чудовищное недоразумение! Я человек с положением! У меня семья! Я всё исправлю! Всё ещё можно исправить! Алёна Григорьевна! Только умоляю, никому ни слова, никому!

Вскоре под сокращение попал старший научный сотрудник Курочкин, а в понедельник, как всегда, в установленное правилами трудового распорядка время, Алёна вошла в зоологический музей и направилась в первый экспозиционный зал, где её дожидалось единственное в мире чучело пингвина-альбиноса.

Автор: Татьяна Горюнова