Егяне

В детстве у меня была соседка. Наверное, про женщин так не принято говорить, но она была поразительно некрасивой. Не просто «не по стандарту», а так, будто всё, что в человеке может выглядеть негармонично, в ней собралось разом. 

Короткие, непропорциональные ноги — круглые и кривые. Тяжёлый нос. Слишком большие, далеко друг от друга посаженные глаза. Густые чёрные брови, низкий лоб. Короткие руки с некрасивыми пальцами, почти каждый из которых был украшен кольцом — будто она принципиально не оставляла ни одного свободного места без утверждения себя. 

И при этом — одежда. Ослепительно яркая, совершенно несуразно подобранная, как венец всему образу. Всё в ней будто работало против неё: фасоны, сочетания, акценты. Казалось, это невозможно придумать нарочно — только если очень постараться сделать хуже сразу во всём. Она словно одевалась наперекор пропорциям, здравому смыслу и самой идее «помочь себе выглядеть лучше». Это была не просто ошибка вкуса — это было высказывание.

Иногда она напоминала цирковую пони — нарочито разукрашенную, чуть гротескную, будто созданную для арены, а не для повседневной жизни. Вид у неё был, мягко говоря, шокирующий. Но при этом у неё было нечто, чего я больше почти ни у кого не встречал за всю жизнь. Абсолютное, железобетонное самодовольство. 

За годы работы фотографом мне доводилось работать с самыми красивыми женщинами — актрисами, моделями, теми, кого принято называть эталонами красоты. И почти каждая из них видела в себе изъян. Одной не нравился нос, другой — кожа, третьей — возраст, четвёртой — то, как она выглядит в профиль. Каждой хотелось что-то изменить, поправить, скрыть, исправить. 

А Егяне нравилось в себе абсолютно всё. Каждый миллиметр её несуразного тела, каждый миллиметр лица, кожи. В ней не было ни секунды сомнения, ни тени внутреннего торга с собой. Она не просто себя любила — она от себя охреневала. И это ощущалось физически. При всём этом — и, возможно, именно поэтому — она была мне искренне симпатична. Более того, я совершенно искренне считал её чудом природы. Не в ироничном, а в самом прямом смысле. Таким редким, необъяснимым совпадением формы и внутреннего содержания, которое невозможно ни улучшить, ни повторить. За ней было безумно интересно наблюдать. В её поведении не было ни тени сомнения, ни попытки понравиться, ни желания соответствовать. Она существовала так, будто мир уже всё о ней понял и принял — без её участия.

Это был абсолютно феллиниевский персонаж. Такой, которого невозможно придумать — только встретить. Сочетание абсурдной внешности и безупречной внутренней уверенности делало её почти нереальной. Я часто думаю, что если бы Федерико Феллини однажды увидел её в жизни, он бы сошёл с ума. Он бы не прошёл мимо. Он бы снял о ней фильм. Потому что в ней было всё, что он так любил: гротеск, избыточность, смелость быть собой и то редкое качество, когда человек не сомневается в своём праве существовать именно таким, какой он есть. У неё будто всегда был перед глазами один и тот же внутренний кадр — слайд, на котором она была главной героиней. И этот кадр никогда не менялся. Именно он делал её настолько убедительной, что мир, как ни странно, соглашался с её версией реальности.

В довершение ко всему её звали Егяна — по-азербайджански это означает «единственная». Видимо, как лодку её назвали, так она и поплыла. Самое поразительное — у неё был оглушительный успех у мужчин. Не абы у кого. По тем временам — очень статусные, обеспеченные, завидные женихи. Помню одну сцену. Она сидела у нас в квартире — тогда двери вообще не закрывались, люди заходили и выходили без звонков, это было нормально. И вдруг во дворе кто-то начал настойчиво сигналить. Я сказал: кажется, это твой парень. Она даже не повернула головы и спокойно ответила: «Пусть ждёт. Мужчина должен женщину ждать». И продолжила медленно красить ресницы старой тушью — той самой, в которую нужно было плюнуть, расчесать щёточкой, а потом аккуратно разделять ресницы зубочисткой.

Парень внизу, между прочим, был владельцем какого-то колбасного завода. По тем временам — почти олигарх. Очень обеспеченный, влиятельный, вполне себе мечта для половины города. Он сидел в своей машине — новенькой «девятке» Жигулей, тогдашнем символе успеха и предела мечтаний. Что-то вроде сегодняшнего Bentley. И он терпеливо ждал. Она не спешила. Потом она спускалась — в своих босоножках с огромными искусственными астрами, с металлическими набойками, которые цокали на весь подъезд, как копыта. Эти её кривые ножки, этот шум, эта походка — всё это было вызывающе, демонстративно, абсолютно уверенно.

И уже много лет спустя я понял одну простую вещь: внешность не гарантирует ни любви, ни желания, ни власти над вниманием. А вот внутренняя убеждённость — да. Иногда она работает сильнее любых стандартов красоты. Эта женщина не была красивой. Но она была абсолютно уверена, что она — единственная. И мир, как ни странно, с этим соглашался. 

Аслан Ахмадов